Так что если мы совещаемся о цветах со светом, а о прочих телесно ощущаемых вещах со стихиями сего мира, с теми же ощущаемыми телами и с самими чувствами, которыми как переводчиками для познания всего подобного пользуется ум, а об умопостигаемом - с внутренней истиной в разуме, то есть ли свидетельства, из которых бы явствовало, что мы научаемся от слов чему-то кроме самого их поражающего слух звучания? В самом деле, все воспринимаемое мы воспринимаем либо телесным чувством, либо умом. То чувственное, это умопостигаемое, или, говоря по обычаю наших авторов, то плотское, это духовное. Спрошенные о том, мы отвечаем при наличии ощущаемого, например когда у нас, разглядывающих молодую луну, спрашивают, какова она и где. Тут спрашивающий, если не видит, верит словам, а часто не верит, но никоим образом не учится, если сам не видит того что говорят, причем научается уже не от звучащих слов, но от самих вещей и ощущений. Слова те же звучат для увидевшего, которые звучали для не видящего. Но когда вопрос не о том, что мы чувствуем рядом, а о том, что чувствовали когда-то, то мы говорим уже не сами вещи, а образы, запечатленные ими и вверенные памяти; тут вообще не знаю, как мы можем называть их истинными, раз видим их ложность; разве что сообщая, что не видим и не ощущаем, а видели и ощущали их. Так мы носим образы ранее ощущавшихся вещей в недрах памяти, некие свидетельства, выговаривая которые в духовном созерцании с чистой совестью мы не лжем, но свидетельства эти в нас: слушатель, если чувствовал то же и был с нами, не научается из моих слов, а опознает образы, им тоже унесенные с собой; если же не чувствовал, кто не поймет, что он скорее верит чем научается от слов?