Когда же дело идет об усмотрениях ума, т.е. о понимании и осмыслении, то мы говорим конечно то, присутствие чего созерцаем в том внутреннем свете истины, каким озарен и пользуется сам так называемый внутренний человек, но и тогда наш слушатель, если сам все видит тайным и простым оком, узнает говоримое мною через свое созерцание, не через мои слова. Следовательно и его тоже, созерцателя истины, я не учу, говоря истину; он научается не от моих слов, а от самих явленных вещей, открываемых внутри Богом; так, спрошенный о них, сможет отвечать. И что нелепее чем думать, будто он научается от моей речи, когда он способен до всякого моего говорения развернуть, будучи расспрошен, то же самое? А тот частый случай, когда расспрашиваемый что-то отвергает, но дальнейшими расспросами побуждается признать, происходит по немощи суждения, неспособного осведомиться у света о вещи в целом; тогда его склоняют делать это по частям, расспрашивая о тех самых частях, из которых состоит целое, оказавшееся не под силу его различающей способности. Если слова расспрашивающего подводят его к этому, то не поскольку учат, а поскольку расспросами облегчают расспрашиваемому внутреннее научение. Например, если бы я у тебя спросил то самое, о чем идет речь, а именно действительно ли от слов научиться ничему нельзя, и тебе, неспособному увидеть целое, это вначале показалось бы нелепым, то следовало бы спрашивать так, чтобы твоих собственных сил хватило для слышания внутреннего учителя. Я должен был бы сказать: тому, что в моих речах ты признаешь истинным, в чем уверен и в чем утверждаешь себя знающим, ты откуда научился? Ты ответил бы, возможно, что я научил. Тогда я продолжил бы: а что если бы я сказал тебе, что видел летающего человека, так же ли убедят тебя мои слова, как если бы ты услышал, что мудрые люди лучше глупцов? Разумеется ты отрицал бы, отвечая, что первому не веришь или, даже если веришь, ничего подобного не знаешь, а второе достовернейше знаешь. Отсюда ты уже конечно поймешь, что ни в первом, чего ты при всех моих уверениях не знаешь, ни во втором, что прекрасно знаешь, ты ничему из моих слов не научился, коль скоро и спрошенный о каждом по отдельности ты поклялся бы, что первое тебе неведомо, а второе известно. Ты согласишься с целым, которое отрицал, коль скоро убедишься в ясности и достоверности составляющих: а именно, что слушатель либо не знает, истинно ли говоримое нами, либо не остается в незнании о его ложности, либо знает его истинность. В первом из этих трех случаев он или верит, или мнит, или сомневается; во втором противоречит или отвергает; в третьем подтверждает; нигде стало быть не учится. Потому и тот, кто после наших слов не знает вещи, и кто знает, что услышал ложь, и кто, будучи спрошен, в состоянии ответить одно со сказанным мною, явно ничему из моих слов не научился.