Философия науки и техники


Название журнала Философия науки и техники
Том 24
Номер 2
Год 2019
Количество страниц 169

ISSN 2413-9084 (Print)

ISSN 2658-7297 (Online)

ФИЛОСОФИЯ НАУКИ

И ТЕХНИКИ

Научно-теоретический журнал

2019. Том 24. Номер 2

Главный редактор: В.А. Лекторский (Институт философии РАН, Россия)

Ответственный секретарь: Е.О. Труфанова (Институт философии РАН, Россия)

Редакционная коллегия

Эвандро Агацци (Университет Панамерикана, Мексика), Ань Цинянь (Китайский Народный Университет, Китай), В.И. Аршинов (Институт философии РАН, Россия), Н.Г. Багдасарьян (МГТУ им. Н.Э. Баумана, Россия), В.А. Бажанов (Ульяновский государственный университет, Россия), Ф.Н. Блюхер (Институт философии РАН, Россия), Дэвид Бэкхёрст (Университет Куинс, Канада), Армин Грунвальд (Институт оценки техники и системного анализа Института технологий г. Карлсруэ, Германия), Михаэль Декер (Институт технологий г. Карлсруэ, Германия), Д.В. Ефременко (ИНИОН РАН, Россия), И.Т. Касавин (Институт философии РАН, Россия), Е.Н. Князева (Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики», Россия), В.Г. Кузнецов (МГУ им. М.В. Ломоносова, Россия), Ханс Ленк (Институт философии Института технологий г. Карлсруэ, Германия), Т.Г. Лешкевич (Южный федеральный университет, Россия), В.В. Миронов (МГУ им. М.В. Ломоносова, Россия), Илкка Нийнилуото (Университет Хельсинки, Финляндия), Е.А. Никитина (Московский технологический университет, Россия), Г.М. Пурынычева (Поволжский государственный технологический университет г. Йошкар-Ола, Россия), Том Рокмор (Университет Пекина, Китай), А.Ю. Севальников (Институт философии РАН, Россия), Н.М. Смирнова (Институт философии РАН, Россия), Ю.В. Хен (Институт философии РАН, Россия), И.В. Черникова (Национальный исследовательский Томский государственный университет, Россия), В.В. Чешев (Национальный исследовательский Томский государственный университет, Россия), А.Ф. Яковлева (МГУ им. М.В. Ломоносова, Россия), Н.А. Ястреб (Вологодский государственный университет, Россия)

Учредитель и издатель: Федеральное государственное бюджетное учреждение науки Институт философии Российской академии наук

Периодичность: 2 раза в год

Выходит с 1995 г. под названием «Философия науки» (ISSN 2225-9783), с 2015 г. под названием «Философия науки и техники» (ISSN 2413-9084 (Print); ISSN 2658-7297 (Online))

Журнал зарегистрирован Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор). Свидетельство о регистрации СМИ: ПИ № ФС77-60065 от 10 декабря 2014 г.

Подписной индекс в Объединенном каталоге «Пресса России» – 94117

Журнал включен в: Перечень рецензируемых научных изданий ВАК (группа научных специ­альностей «09.00.00 – философские науки»); Российский индекс научного цитирования (РИНЦ); КиберЛенинка; Ulrich’s Periodicals Directory; EBSCO; ERIH PLUS.

Публикуемые материалы прошли процедуру рецензирования и экспертного отбора

Адрес редакции: Российская Федерация, 109240, г. Москва, ул. Гончарная, д. 12, стр. 1, оф. 418

Тел.: +7 (495) 697-93-93; e-mail: phil.science.and.technology@gmail.com; сайт: http://iph.ras.ru/ phscitech.htm

ISSN 2413-9084 (Print)

ISSN 2658-7297 (Online)

PHILOSOPHY OF SCIENCE

AND TECHNOLOGY

(FILOSOFIYA NAUKI I TEKHNIKI)

2019. Volume 24. Number 2

Editor-in-Chief: Vladislav Lektorsky (RAS Institute of Philosophy, Russia)

Executive Editor: Elena Trufanova (RAS Institute of Philosophy, Russia)

Editorial Board

Evandro Agazzi (Universidad Panamericana, Mexico), An Qinian (People’s University of China, China), Vladimir Arshinov (RAS Institute of Philosophy, Russia), Nadezhda Bagdasaryan (Bauman Moscow State Technical University, Russia), David Bakhurst (Queen’s University, Canada), Valentin Bazhanov (Ulyanovsk State University, Russia), Fyodor Blukher (RAS Institute of Philosophy, Russia), Irina Chernikova (National Research Tomsk State University, Russia), Vladislav Cheshev (National Research Tomsk State University, Russia), Michael Decker (Karlsruhe Institute of Technology, Germany), Dmitrii Efremenko (RAS Institute of Scientific Information on Social Sciences, Russia), Armin Grunwald (Institute for Technology Assessment and Systems Analysis, Karlsruhe Institute of Technology, Germany) Ilya Kassavin (RAS Institute of Philosophy, Russia), Yulia Khen (RAS Institute of Philosophy, Russia), Helena Knyazeva (National Research University Higher School of Economics, Russia), Valeriy Kuznetsov (Lomonosov Moscow State University, Russia), Hans Lenk (Institute of Philosophy of the Karlsruhe Institute of Technology, Germany), Tatiana Leshkevich (Southern Federal University, Russia), Vladimir Mironov (Lomonosov Moscow State University, Russia), Ilkka Niiniluoto (University of Helsinki, Finland), Elena Nikitina (Moscow Technological University (MIREA), Russia), Galina Purynycheva (Volga State University of Technology, Russia), Tom Rockmore (Peking University, China), Andrei Sevalnikov (RAS Institute of Philosophy, Russia), Natalia Smirnova (RAS Institute of Philosophy, Russia), Alexandra Yakovleva (Lomonosov Moscow State University, Russia), Natalia Yastreb (Vologda State University, Russia)

Publisher: Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences

Frequency: 2 times per year

First issue: 1995 (under the title “Philosophy of Science”, ISSN 2225-9783); since November 2015 under the new title “Philosophy of Science and Technology” (ISSN 2413-9084 (Print); ISSN 2658-7297 (Online))

The journal is registered with the Federal Service for Supervision of Communications, Information Technology, and Mass Media (Roskomnadzor). The Mass Media Registration Certificate No. FS77-60065 on Deсember 10, 2014

Subscription index in the United Catalogue “The Russian Press” is 94117

Abstracting and Indexing: the list of peer-reviews scientific editions acknowledged by the Higher Attestation Commission of the Ministry of Education and Science of the Russian Federation; Cyber­Leninka; Ulrich’s Periodicals Directory; EBSCO; ERIH PLUS.

All materials published in the “Philosophy of Science and Technology” journal undergo peer review process

Editorial address: 12/1 Goncharnaya Str., Moscow 109240, Russian Federation

Tel.: +7 (495) 697-93-93; e-mail: phil.science.and.technology@gmail.com; сайт: http://iph.ras.ru/ phscitech.htm

Философия науки и техники

2019. Т. 24. № 2

Philosophy of Science and Technology

2019, vol. 24, no. 2

В НОМЕРЕ

НАУКИ О ЧЕЛОВЕКЕ

М.С. Киселева. Проблемы междисциплинарности в гуманитарном знании
о человеке: идеи и практики Б.Г. Юдина5

ЭПИСТЕМОЛОГИЯ И КОГНИТИВНЫЕ НАУКИ

М.А. Сущин. Сознание и механизмы познания: теоретические и эмпирические исследования (обзор)21

Д.В. Иванов. Экстернализм и теория расширенного сознания33

А.И. Ракитов. Философия и NBIC43

ТЕОРИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ НАУКИ И ТЕХНИКИ

В.М. Розин. Наука как познание действительности и институт модерна
(идеи новой концепции)
53

В.А. Шапошников. Революции в математике: возвращаясь к старому спору.
Часть 1
70

И.Ю. Алексеева. Управление исторической памятью как трансдисциплинарная проблема82

НАУКа, ТЕХНИКА, ОБЩЕСТВО

Ю. Хан, М. Ладикас, П. Кулаков. Развитие глобальной социальной
оценки техники: пути продвижения, параметры и ограничения
96

С.В. Пирожкова. Форсайт («Foresight») как форма социального проектирования109

Н.А. Петяев. Становление и развитие европейского образования:
от Прусской системы до концепции глобального сетевого
и опережающего образования в дискурсе постнеклассической методологии
124

СОЦИАЛЬНо-ПоЛИТИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ НАУКИ И ТЕХНИКИ

Г. Нагль-Доцекаль. Чего пытается достичь феминистская теория науки?137

КНИЖНАЯ ПОЛКА

А.В. Баева. Философия и социология техники в XXI веке:
проблемное поле современных дискуссий
150

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ

Е.А. Гаврилина, А.А. Казакова. Институционализация социальной оценки
техники и технологий (TA/RRI) в России: состояние и перспективы
162

Информация для авторов170

Философия науки и техники

2019. Т. 24. № 2

Philosophy of Science and Technology

2019, vol. 24, no. 2

CONTENTS

HUMAN SCIENCES

Marina S. Kiseleva. Problems of interdisciplinarity in human knowledge:
ideas and practices by Boris Yudin
5

EPISTEMOLOGY AND COGNITIVE SCIENCES

Mikhail A. Sushchin. Consciousness and cognitive mechanisms:
theoretical and empirical investigations (a review)
21

Dmitry V. Ivanov. Externalism and the theory of extended mind33

Anatoly I. Rakitov. Philosophy and NBIC43

THEORY AND METHODOLOGY OF SCIENCE AND TECHNOLOGY

Vadim M. Rozin. Science in the context of modernity and history
(ideas of a new concept)
53

Vladislav A. Shaposhnikov. Revolutions in mathematics: an old debate revisited. Part 170

Irina Yu. Alekseeva. Management of historical memory as a transdisciplinary problem82

SCIENCE, TECHNOLOGY AND SOCIETY

Julia Hahn, Miltos Ladikas, Pavel Kulakov. Constructing a global
Technology Assessment: ways forward, parameters and limitations
96

Sophia V. Pirozhkova. Foresight as form of social design and social engineering109

Nikolai A. Petiaev. Formation and development of European education:
from the Prussian system to the concept of global network
and anticipatory education in the discourse of post-non-classical methodology
124

SOCIAL AND POLITICAL DIMENSION
OF SCIENCE AND TECHNOLOGY

Herta Nagl-Docekal. What does feminist theory of science seek to achieve?137

BOOK SHELF

Angelina V. Baeva. Philosophy and sociology of technology in the XXI century:
the problematic field of contemporary discussions
150

SCIENTIFIC LIFE

Elena A. Gavrilina, Aleksandra A. Kazakova. Institutionalization of TA and RRI
in Russia: current status and prospects
162

Информация для авторов170

1 НАУКИ О ЧЕЛОВЕКЕ

Философия науки и техники

2019. Т. 24. № 2. С. 5–20

УДК: 168

Philosophy of Science and Technology

2019, vol. 24, no. 2, pp. 5–20

DOI: 10.21146/2413-9084-2019-24-2-5-20

НАУКИ О ЧЕЛОВЕКЕ

М.С. Киселева

1.1 Проблемы междисциплинарности в гуманитарном знании о человеке: идеи и практики Б.Г. Юдина

Проблемы междисциплинарности в гуманитарном знании о человеке:
идеи и практики Б.Г. Юдина

Киселева Марина Сергеевна – доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник. Институт философии РАН. Российская Федерация, 109240, г. Москва, ул. Гончарная, д. 12, стр. 1; e-mail: marliseleva@gmail.com

В статье ставятся две взаимосвязанные задачи: во-первых, обратить внимание на отно­шения, соединяющие современную методологическую проблематику междисциплинар­ности в гуманитарном знании с философскими дискуссиями 60‒70-х гг. ХХ в. в связи с работой ММК (Московского методологического кружка) Г.П. Щедровицкого по меж­дисциплинарной проектности человека и социума; во-вторых, прояснить методологиче­скую позицию Б.Г. Юдина, входившего в философию под влиянием ММК и посвятив­шего междисциплинарным проектам свою профессиональную жизнь. Его позиция, соединившая разработку теоретико-методологических вопросов междисциплинарно­сти с выходом в практическую гуманитарную деятельность – биоэтику, гуманитарную экспертизу и др., чрезвычайно востребована. Материалом для статьи послужили дискус­сии по междисциплинарным проблемам, которые были инициированы Б.Г. Юдиным на протяжении последних 15 лет и опубликованы на страницах журнала «Человек», глав­ным редактором которого он являлся. Важным дополнением к этому материалу стали тексты, вошедшие в книгу Б.Г. Юдина «Человек: выход за пределы», изданную в про­шедшем году посмертно. Анализ тематически разнообразных по своему содержанию и направлениям исследований текстов книги позволил проследить самоопределение по­зиции Б.Г. Юдина и сделать вывод о концептуальной важности для него «личностного участия» ученого в проективных исследованиях как выражения ценностно значимой по­зиции междисциплинарности для общества и культуры. Он не был согласен с тем, что междисциплинарность следует понимать как распределенный совместный продукт коллективного труда ученых из разных предметных областей знания, заданный строгим методом структурной функциональности. Юдиным был сформулирован своего рода принцип «необходимой личной ответственности» каждого ученого, связанный теми смыслами, которые в своих исследованиях они «должны искать сами, на свой страх и риск». Автор считает, что такая личностная позиция связана с внутренним чувством времени, в котором работает философ.

6

Науки о человеке

Ключевые слова: методология, междисциплинарность, проективность, гуманитарное знание, личностное участие, науки о человеке, системные исследования и их историче­ский контекст, ММК, Г.П. Щедровицкий, Э.Г. Юдин, Б.Г. Юдин, биоэтика, человеческий потенциал, здоровье человека, «улучшение человека», технонаука, нанотехнологии

…новые идеи и подходы крайне редко

встречают восторженный отклик…

Борис Юдин

Интерес к гуманитарным наукам сегодня, прежде всего, ориентирован на новые знания о человеке в тех областях, где можно в ближайшей перспективе иметь явную пользу от их применения. Старые противопоставления наук о природе и культуре, естествознании и истории, пожалуй, совсем потеряли смысл в наши дни. Интеграция знаний о человеке в меж- и трансдисциплинарные простран­ства осуществляется в новейших исследованиях по когнитивистике и нейронау­ке, технологии медицины и менеджменту разных уровней, в политических и со­циологических исследованиях и т. д. Сегодня подобные разработки относятся к широкой области «human studies» или «human science». Последнее название В.А. Лекторский, ссылаясь на ряд современных теоретиков, интерпретирует как современные «науки о человеке при определенном понимании человека – с ис­ключением его ценностно-смысловой сферы» [Лекторский, 2017, с. 8]. Что же касается значения «human studies», то тут стоит принять во внимание, как опре­деляет свою тематику журнал именно с таким названием – «A Journal for Philosophy and the Social Sciences». Краткое название области исследований ав­торов журнала – «Human Studies». На страницах журнала философы и ученые, относящие свои научные труды к «human sciences», вступают в диалог по на­правлениям «логики исследования, методологии, эпистемологии и фундамен­тальных проблем в гуманитарных науках на примере оригинальных эмпириче­ских, теоретических и философских исследований» [Human Studies, web]. Обратим внимание, что все главные обозначения области современных исследо­ваний человека и общества в мировой науке – «human sciences», «human stud­ies», «social sciences», «philosophy» – равно присутствуют под обложкой этого журнала. Думаю, что это не случайно, ибо все они представляют разные меж­дисциплинарные аспекты современных оригинальных исследований человека и общества, что легко заметить даже при быстром знакомстве с аннотациями и списками литературы опубликованных в нем статей.

В отечественной академической науке обсуждение проблемы междисци­плинарности активизировалось в 2015 г. в связи с очередными проектами ре­формирования науки [Проблема междисциплинарности, 2016]. Повод был внешний. Предложение об укрупнении научных институтов и тем их исследо­ваний на основе больших междисциплинарных проектов принадлежало руко­водству Федерального агентства научных организаций (ФАНО), с 2013 г. кури­ровавшего деятельность академических институтов и в настоящее время самореформировавшегося в традиционную министерскую структуру. Как пред­ставляется, сегодня этот внешний интерес – пройденный этап, однако, хочется надеяться, не повредивший актуальности междисциплинарной проблематики

Киселева М.С. Проблемы междисциплинарности в гуманитарном знании…

7

науки. Ученые обращаются к ней, исходя из внутренних потребностей своих исследований. И надо отметить, что эта область уже наработала свою, совсем не малую историю.

Для сюжета этой статьи мне представляется важным обратиться к вопро­су становления междисциплинарности в послевоенной гуманитарной науке в СССР. Речь о том времени, когда возникла идея Московского методологиче­ского кружка (ММК), стартовавшего под другим названием еще в 1958 г. по воле и разуму Г.П. Щедровицкого (1929‒1994; далее: Г.П.) и его коллег. Увлеченные проблемами познания, языковых систем, психологии, образова­ния, молодые ученые искали способы и организационные формы для построе­ния нового типа междисциплинарного гуманитарного знания, включавшего в себя и лингвистику, и логику, и методологию, и педагогику, и другие науч­ные дисциплины. В конце 60-х – начале 70-х гг., анализируя идеи и практики ММК, философы обратились к проблематике системных исследований, связы­вая ее с теорией и методологией деятельности и знаковых систем. Идея Г.П. относительно методологии как матрицы любой «мыследеятельности» откры­вала широкие просторы для применения теоретико-методологических постро­ений. Г.П. допускал «только две стратегии»: или теоретическое исследование, или создание институционального каркаса для реализации программных уста­новок. Он полагал, что в первом случае «научная деятельность» осуществля­ется спонтанно: следует «начать конструировать системно-структурные пред­ставления, не зная, как это делать и что должно получиться в результате». Во втором же – деятельность должна иметь конструктивно-организационный характер: «спроектировать и создать такую организацию, или “машину дея­тельности”, которая бы в процессе своего функционирования начала перераба­тывать современные системно-структурные представления в стройную и не­противоречивую систему системных взглядов и системных разработок…» Характерны гарантии во втором случае – надежность методологии определена «устройством самой “машины”» [Щедровицкий 1995, с. 109‒110]. Машина «поехала» на практике в виде организационно-деятельностных игр (ОДИ). Они до сих пор являются своего рода способом проникновения в структуру любой практической задачи, стоящей перед работающими коллективами, неза­висимо от содержания их деятельности, помогают выявлять ментально-управ­ленческие проблемы в «игре как тренинге» для нахождения способов их раз­решения. Б.Г. Юдин (далее: Б.Г.) определил смысл этих игр прозрачно и, как полагаю, точно и совершенно актуально: «Оказалось, что смысл заключен не в новом знании, а в новом понимании тех или иных ситуаций, т. е. в новом сознании» [Юдин, 2018, с. 92].

Для советской науки и философии послесталинского времени был важен прорыв к этому новому сознанию и самостоятельной, «самоорганизующейся» работе, в результате которой и возникло новое междисциплинарное (проектив­ное по типу деятельности) пространство «новой» гуманитарности. С середи­ны 50-х гг. Г.П. Щедровицкий и его коллеги пытались найти поддержку свое­му исследовательскому семинару, в котором зарождались и обсуждались эти идеи. Сначала это удалось ненадолго осуществить в Институте философии, а затем в дирекции Института психологии АН СССР. Однако более длительная

8

Науки о человеке

работа семинара в результате протекала вне этих институций: П.А. Шеварев, еще в 20-е гг. ученик Г.И. Челпанова, согласился возглавить и принял активное участие в создании новой научной группы – «Комиссии по психологии мыш­ления и логике» – «первого междисциплинарного объединения – пока еще в основном философов и психологов, но объединения не на логической, а на собственно методологической основе», как определил биограф Г.П. [Пис­коппель, 1995]. С марта 1958 г. Комиссия, вошедшая в структуру Общества психологов СССР, начала работать в домашних условиях.

Стоит обратить внимание на то, что в автобиографии под названием «Я все­гда был идеалистом», рассказанной в беседах с Колей Щукиным в жанре «уст­ной истории» [Щедровицкий, 1980; Щедровицкий, 2001], Г.П. подчеркивал, что на генезис его собственных идей повлияла культурно-историческая концепция Льва Выготского. В семинаре, который взял поначалу под свое руководство А.Н. Леонтьев, Щедровицкий успел сделать доклад «Об онтологическом пред­ставлении мышления как культурно-исторического процесса», используя идею Вильгельма Гумбольдта о том, что «не человек овладевает языком, а язык овла­девает человеком, и точно так же мышление: оно не порождается человеком, в его голове, а “проходит” через голову человека, преобразуясь и трансформиру­ясь в ней» [Щедровицкий, 1980]. Я не буду здесь сравнивать этот тезис с идеями Выготского. Однако важно отметить, что сам автор истоки методологии как об­щей содержательной и организационной рамки всей мыследеятельности разра­батывал поэтапно: в логике и теории мышления (до 1961 г.); в «деятельностном подходе» и «общей теории деятельности» (до 1971 г.); наконец, вместе с разви­тием в философии и методологии системных исследований (И.В. Блауберг, В.Н. Садовский, Э.Г. Юдин и др.), обосновывал «системомыследеятельный» подход (с 1971 г.). К 90-м гг. школа Г.П. стала востребованной и успешной орга­низацией, внедряющей в практику идеи автора о разных пространствах онтоло­гической схемы: мысли – коммуникации – мыследеятельности. Совершенно очевидно, что все успехи школы явились результатом последовательного созда­ния междисциплинарного пространства, соединившего в себе проекции разных областей социогуманитарных наук.

Эти краткие заметки об этапах развития ММК и междисциплинарных идеях, лежащих в его основании, важны для понимания того, как включались в деятельность ММК следующие поколения ученых. Нам интересен этот мо­мент, прежде всего, в связи с работой Б.Г. Много позже, уже будучи авторитет­ным ученым, он написал блестящую статью «Точка зрения искусственного» [Юдин, 2018, с. 82‒110] о своем опыте участия в работе ММК, текст которой посвящен, по определению автора, двум «кругам вопросов»: 1) анализ соб­ственного «субъективного опыта и личных впечатлений»; 2) взгляд на «время Г.П. Щедровицкого» как на прошедшее время, т. е. «из другого времени».

*   *   *

Б.Г. пришел в семинар Щедровицкого студентом МВТУ им. Баумана. Про­водником совсем не в техническую область знания стал старший брат, фило­соф, юрист по образованию, Эрик Григорьевич Юдин. Он вернулся в Москву

Киселева М.С. Проблемы междисциплинарности в гуманитарном знании…

9

весной 1960 г. из мест лишения свободы по обвинению в антисоветской про­паганде [Эрик Григорьевич Юдин, 2010]. Получив возможность включиться в профессиональную работу, он стал одним из «соруководителей» кружка Щедровицкого. Б.Г. обратил внимание на то, что «под прямым влиянием Щед­ровицкого на стезю философии, методологии и вообще гуманитарного знания ступили довольно многие «технари и естественники» [Юдин, 2018, с. 84‒85]. Общий дух «инакомыслия» в работе ММК заключался в том, что молодежь попадала в среду, где необходимо было мыслить самостоятельно, аргументи­ровать свою точку зрения и отстаивать свои позиции. Важно, что самостоя­тельные доклады с последующим длительным обсуждением были активной личной формой участия молодых умов в заседаниях семинара.

Характеризуя Г.П. как руководителя и организатора семинара, как учено­го, продуцирующего новые идеи, и понимая, разумеется, что описать мас­штаб такой личности – дело безнадежное, Б.Г. соединил его в своем восприя­тии с его временем. «Радикализм», «заостренные формулировки» стали для него свидетельством «риторического ресурса», который сделал этого челове­ка «особенно заметным выразителем духа и настроений времени» [там же, с. 87]. Он, замечает Б.Г., «не только с блеском реализовал идею М. Фуко о знании как силе, порождающей власть, но и разработал ее до уровня соци­альной технологии» [там же]. Заметим, что речь идет о 70-х гг. прошлого века; область применения социальной технологии в условиях СССР была до­статочно ограничена и могла найти наиболее приемлемую сферу действия лишь в области науки. Б.Г. замечает, что «однажды созданная» социальная технология может жить своей продуктивной жизнью – транслироваться, тира­жироваться, функционировать, «независимо от ее творца». В поиске мест для ее приложения Г.П. находит еще один ход в развитии междисциплинарности, который воплощается в работе во ВНИИТЭ (прикладном научном институте, где разрабатывались эргономичные и дизайнерские продукты), весьма дале­ком от властных интересов. Однако социальная технология применялась не столько к содержательным задачам института по созданию продукции, сколько к его научному коллективу. Б.Г. понимает суть функционального ре­шения социальной технологии для ожидаемого результата так: «Расчленяется не сама по себе проблема и даже не деятельность по ее изучению и реше­нию, – но производимому особым образом расчленению и последующему синтезу подлежит мышление, которое осуществляется (или еще должно быть осуществлено командой) командой, коллективом» [там же, с. 88]. Понятно, что в этом случае само мышление есть деятельность («мыследействие»), ко­оперативная в своей сущности, потому решения не могут приниматься дирек­тивно, свыше, следовательно, складывается основание для междисциплинар­ной проектности. Другой стороной этого процесса становится «сугубо функциональное понимание человека» как занимающего «некоторое предна­чертанное место при деятельности» [Юдин, 2018, с. 90]. Отсюда очевидный вывод: «объектом технологического воздействия и объектом проектирова­ния для Г.П. было мышление как социальное (или социально распределенное) действие» [там же, с. 91]. Методологическая новация состояла в том, «что социально-гуманитарное знание может быть технологизировано и стать

10

Науки о человеке

прикладным примерно в том же смысле, как знание естественнонаучное» [Юдин, 2018, с. 90]. В этой парадигме и были раскручены практики ОДИ.

От данной методологической новации рукой подать до центральной про­блемы, обсуждаемой Г.П., которая дискутируется и сейчас в связи с междис­циплинарностью социально-гуманитарных наук и предложениями теоретиков и практиков конструктивизма. В общем виде она обозначается как пробле­ма искусственного/технического и естественного/натурального, которая ведет в том числе к вопросу о различении естественных и гуманитарных наук. Для Г.П. искусственное – не просто продукт деятельности человека, его «техноло­гическая форма», а «рационально определенное и опосредованное, спроекти­рованное, замышленное, деятельностное, а потом и мыследеятельностное. Это то, в чем заключена и выражена собственно человеческая деятельность» [там же, с. 94]. Из чего следует, что наука как область собственно рациональной де­ятельности, результаты которой есть научная истина, в ее прикладном, эффек­тивном технологическом варианте (собственно «искусственное») и отвечает сущности человека.

Критический анализ и точка расхождения Б.Г. с идеями ММК связан с пониманием им дальнейшего развития современных технологий, их содер­жания и отношений с наукой, так как они вошли в его собственную научную деятельность в конце 90-х гг. ХХ в. Технологии ХХI в. так много могут в от­ношении человека, так приблизились к преобразованию того, что в классиче­ской науке и философии определялось как его сущность, что гуманитарные последствия этих процессов требуют серьезного гуманитарного же осмысле­ния. Б.Г. пишет: «Представление о том, что технологическая эффективность знаний есть якобы прямое следствие их истинности», является иллюзией [там же, с. 99]. Более того, она, эта иллюзия, «имеет смысл защитного меха­низма» для самой науки и ее агентов, а также для ее авторитета в социуме. Г.П. обосновывал ведущую роль методологической работы по созданию «ис­кусственного» – проекта вида деятельности, соответствующего заранее скон­струированной модели будущего человека, готового успешно потребить пред­лагаемый технологический продукт. В этой позиции «технология метода» остается непроницаемой для того, кто вовлекается в него в качестве агента. Важна реализуемость технологических проектов, а не проверка на истин­ность самого метода. Метод – вне проверок, ибо сконструирован рационально и верно, и что особенно важно – в междисциплинарном синтезе технических, естественных и гуманитарных знаний. Так из ХХI в. – времени разворачива­ния успехов технонауки – Б.Г. оценил эвристические предвидения и про­дуктивные достижения идей Щедровицкого. Его критическое резюме та­ково: «В самом деле, точка зрения искусственного, деятельностный подход не содержит в себе каких-либо ограничений на такое отношение к человеку, которое позволяет ставить задачи его улучшения <…> и натуралистическая установка, и ориентация на истинность, и попытка определить рамки дозво­ленного в технологиях воздействия на человека – все это будет трактовать­ся как издержки недостаточно методологически проработанной позиции» [Юдин, 2018, с. 109]. Иными словами, на весах судеб будущего человека – непререкаемая истинность метода, реализуемого в науках, и сохранность

Киселева М.С. Проблемы междисциплинарности в гуманитарном знании…

11

«ядра» человека, разрушение которого может привести к непоправимым для самого человека последствиям.

Однако несогласие с междисциплинарными практиками Г.П. – это не толь­ко теоретическая и методологическая критика его понимания деятельности. Критика Б.Г. – практическая. Его междисциплинарный проект гуманитарной экспертизы – ответ на аргумент, как можно и нужно (!) методологически ина­че прорабатывать позиции в отношении человека и технонауки сегодня. По его опыту работы, точка опоры должна быть найдена «вне самой этой дея­тельности», ее смысл не предписывается «исторической необходимостью» (т. е. «логикой истории», в том числе, как я это понимаю, возможностями, ко­торые всякий раз открывают новые горизонты в расширении преобра­зовательных возможностей современной технонауки). Смысл – вот точка от­ветственности, по Б.Г., и его «мы должны искать сами, на свой страх и риск» [Юдин, 2018, с. 109]. Я думаю, что местоимение «мы» здесь означает сооб­щество экспертов, каждый из которых – ответственная личность исследовате­ля и практика.

Статья, о которой шла речь, была написана и опубликована в 2014 г., к это­му времени Б.Г., философ, специалист-биоэтик, имел уже достаточно большой опыт теоретического обсуждения и практического участия в «гуманитарной экспертизе», был представителем России в Комитете по биоэтике Совета Ев­ропы. Его понимание эмерджентных технологий – работа с «неопределен­ностью», которой способна заниматься «философия как экспертиза», ибо ни одна из конкретных областей научного знания, ни их междисциплинарное объединение не в состоянии выработать ориентиры для освоения той области неизведанного, к которой мы неуклонно приближаемся» [там же, с. 462; Ти­щенко, Юдин, 2015]. Понимание возможностей и границ междисциплинарно­сти, уход от оптимистически однозначных проектных решений в технологии деятельности и вместе с тем рефлексия по поводу того, что было сделано в 60‒70-е гг., как представляется, практически и теоретически сработали в ис­следованиях самого Б.Г. сначала в Институте человека РАН (далее: ИЧ), а за­тем в Отделе комплексных проблем изучения человека Института философии РАН (далее: ИФ). Позволим себе далее дать самую общую характеристику ос­новных направлений этих исследований, чтобы понять расширение идей Б.Г.

*   *   *

В июне 2012 г. Отдел комплексных проблем изучения человека ИФ под руководством чл.-корр. РАН Б.Г. Юдина подвел итоги двадцатилетним меж­дисциплинарным исследованиям, которые были инициированы в 1992 г. ака­демиком И.Т. Фроловым в ту пору в созданном им ИЧ. Идею такого института академик Фролов вынашивал ни один год. Двадцатилетию основания ИЧ, по предложению Б.Г., был посвящен «круглый стол», где каждый сотрудник смог представить свое направление работы. Проекты и программы междисцип­линарных направлений современной науки о человеке; обмен мнениями по во­просам методологии; формирование межпредметных областей проводимых исследований; опора на сложившийся опыт междисциплинарных проектов

12

Науки о человеке

в современной науке – вот самый общий перечень обсуждаемых тем. Материа­лы «круглого стола» были опубликованы в журнале «Человек» по предложе­нию его главного редактора Б.Г. Юдина [Институт человека, 2012].

Открывая дискуссию, Б.Г. отметил, что в системе Академии наук РФ ИЧ официально начал работать в 1992 г. и просуществовал до конца 2004 г., когда в результате инициированной руководством Отделения общественных наук РАН реорганизации, он стал Отделом комплексных проблем изучения челове­ка ИФ с сохранением проблематики ИЧ (с 01.01.2005). Задачи осмысления сделанного, удач и неудач и конечно же перспектив в развертывании направ­лений будущих исследований – общая тематическая рамка, очерченная Б.Г., согласно которой продолжалась деятельность «компактного научного кол­лектива» (И.Т. Фролов), развернувшего проекты по организации и проведе­нию междисциплинарных исследований «по человековедческой проблемати­ке» [там же, с. 33].

Объединить задачи разнонаправленной междисциплиарности было нелег­ко хотя бы по той причине, как говорил Б.Г., «что организационные матрицы отечественной науки не очень-то приспособлены к такого рода мобильности» [там же]: в ее устроении скорее новые проблемы подбираются под сложивши­еся исследовательские структуры, а нужно совсем наоборот, чтобы структуры создавались для решения проблем. Однако помогали программы грантовой поддержки научных проектов – РФФИ, РГНФ и некоторых других фондов фи­нансирования, инициатором их организации был неизменно Б.Г., как в ИЧ, так и в ИФ.

В тех проектах, которые начинались в ИЧ, а затем продолжались в Отделе комплексных проблем изучения человека, доминировала тематика, представ­лявшая интерес для самого Б.Г., что безусловно определяло разработку логики междисциплинарности:

во-первых, это – междисциплинарный проект исследования человече­ского потенциала (ЧП), в основание которого была положена мысль о том, что «для оценки степени развитости той или иной страны и уровня благополучия ее жителей недостаточно одних лишь экономических показателей, что само понятие ЧП является многомерным», а для его наилучшей реализации необхо­димым является обеспечение прав человека, а также выяснение «роли культу­ры как одной из составляющих человеческого потенциала» [там же, с. 34]. Собственно, этот проект стал основанием для дальнейшего развития идей гу­манитарной экспертизы [Человеческий потенциал, 2007];

во-вторых, идея проведения гуманитарной экспертизы на базе Отде­ла, а следовательно, разработка инструментария и осмысление ее методо­логической базы «для комплексной междисциплинарной оценки влияния, оказываемого новыми технологиями (самыми разнообразными, включая со­циальные, такие, скажем, как законодательные акты) на сохранение и разви­тие ЧП», стала самостоятельным направлением деятельности как в ИЧ с кон­ца 90-х гг., так и затем исследовательской группы Отдела ИФ РАН [Институт человека, 2012, с. 35]. Проблемами гуманитарной экспертизы начинал зани­маться еще И.Т. Фролов. Позже сложились продуктивные связи с коллегами из МосГУ, а также с украинскими философами. Юдин акцентировал внимание

Киселева М.С. Проблемы междисциплинарности в гуманитарном знании…

13

на перспективности гуманитарной экспертизы не только как теоретической проблемы для междисциплинарных научных исследований, но, прежде всего, в ее «практической деятельности по оценке технологий» [Институт человека, 2012];

в-третьих (на это место данную проблематику, говоря о результатах двадцатилетней деятельности ИЧ, поставил сам Б.Г., но я считаю, что ее ме­сто – первое), речь о той области, в которой ИЧ оказался в отечественной науке лидером, – это биоэтика. Еще в 70-х гг. И.Т. Фроловым были написаны статьи по социально-этическим проблемам генетической инженерии и науки в целом; в 1986 г. в соавторстве с Б.Г. была опубликована небольшая, но важная книга «Этика науки: проблемы и дискуссии» [Фролов, Юдин, 2009]. Обсуждавшиеся в ней вопросы легли в основу разработки биоэтики как междисциплинарного поля проблем в рамках Отдела. В 1998 г. эта тематика была официально за­креплена в образовании, и появилась необходимость в публикации учебника [Юдин, 1998]. Учебное пособие для медицинских и ряда других вузов России стало основой для обучения дисциплине «Биоэтика»; научное направление, междисциплинарное в своем основании, получило новый импульс для разви­тия. С тех пор состоялось много защит кандидатских и докторских диссер­таций по разным научным дисциплинам, начало чему было положено в ИЧ еще усилиями академика Фролова. Биоэтическая проблематика получила ши­рокий международный резонанс: налаживались связи и укреплялись кон­такты с различными профильными комитетами международных организаций – ЮНЕСКО, ВОЗ, Советом Европы, Международной ассоциацией биоэтики и др., в которых Б.Г. принимал самое деятельное участие. Стоит помнить, как факт истории науки, что именно ИЧ явился базой для создания в 1992 г. и по­следующей деятельности первой в России общественной организации, специа­лизирующейся по биоэтической тематике – Российского национального коми­тета по биоэтике при Секции философии, социологии, психологии и права РАН, председателем которой был Б.Г. В настоящее время сектор биоэтики и гу­манитарной экспертизы ИФ продолжает работу, начатую Б.Г., плодотворно раз­вивает его идеи, расширяя методологию междисциплинарности;

в-четвертых, важнейшим направлением являлось междисциплинар­ное изучение здоровья человека как проблемы социального и гуманитарного знания, тесно связанной и с биоэтическими вопросами. Результаты работы по этому направлению были опубликованы в книге «Здоровье человека: факт, норма, ценность» [Юдин, Степанова, 2009];

в-пятых, последующее расширение междисциплинарных исследований касалось современных идей и ближайших программ технонауки по «конструи­рованию человека», которые сегодня называют программами «улучшения чело­века». К 2012 г. это направление (при самом серьезном внимании к нему Б.Г.) было поддержано в грантовой работе и публикациях в материалах «круглых столов» журнала «Человек» [Модификация человека, 2006а; 2006b; Модифика­ция человека, 2008а; Модификация человека, 2008b; Юдин, 2011 и др.];

в-шестых, многие другие направления, в которых реализовывались междисциплинарные интересы сотрудников ИЧ, а затем Отдела ИФ, куриро­вал Б.Г. Это – виртуалистика, к которой в ИЧ обратились впервые в нашей

14

Науки о человеке

стране; это комплекс проблем, связанных с человеком в среде информацион­но-коммуникационных технологий; это философские исследования соотноше­ния духовной и интеллектуальной культуры, инициированные старейшим сотрудником ИЧ проф. Владиславом Жановичем Келле (1920‒2010).

Все отмеченные направления в дискуссии 2012 г. получили подробную разработку. Б.Г. в своих статьях, интервью СМИ, в экспертных заключениях развивал проблемы философии технонауки, трансгуманизма, биоэтики, гума­нитарной экспертизы, отношений человека и «машины», конструирования че­ловека и его «улучшения». Совершенно очевидно, что междисциплинарность была востребована во всех этих проектах. Однако методы исследования не стоят на месте. И оказалось, что за междисциплинарностью следует новая волна, связывающая научное знание в узел трансдисциплинарности.

В марте 2016 г. Б.Г. в ИФ поддержал работу нового семинара сектора методологии междисциплинарных исследований человека (был образован в 2005 г. в процессе слияния ИЧ и ИФ) «Человек в современном научном зна­нии: методологические проблемы междисциплинарности». Как и сектор, се­минар относится к научному направлению Ученого совета института «Фило­софская антропология и науки о человеке», которым тогда руководил Б.Г. Открывая первое заседание нового семинара, он обратил внимание на свое­временность коллективной монографии «Трансдисциплинарность в филосо­фии и науке: подходы, проблемы, перспективы» [Трансдисциплинарность в философии и науке, 2016а; 2016b], которая стала предметом обсуждения на семинаре. Под обложкой этой объемной книги выступили известные отече­ственные и зарубежные авторы, осмысляющие опыт или непосредственно принимающие участие в разработке транс- /междисциплинарной проблемати­ки в современной философии и науке. Обсуждение показало, что в поле зре­ния авторов, в числе которых был и сам Б.Г., находились вопросы, непосред­ственно связанные с разными состояниями жизни человека, ответы на которые требовали объединения исследований множества предметных направлений. Авторский коллектив был сформирован из разных дисциплинарных областей. Проблемы же, ставившиеся в статьях, не имели дисциплинарного характера – в них явно проявлялись интеграционные тенденции современного научного знания. И снова материалы дискуссии для знакомства с обсуждением книги были опубликованы в двух номерах журнала «Человек» [Трансдисципли­нарность в философии и науке, 2016а; 2016b], что заметно способствовало привлечению внимания к транс- /междисциплинарной проблематике. Вступи­тельное слово Б.Г. перед дискуссией позволяет уточнить его позицию относи­тельно обсуждаемой темы, одной из востребованных сегодня как по вненауч­ным факторам, так и по внутренним императивам самой науки.

Высоко оценив книгу как «наиболее основательное в нашей литературе исследование проблематики трансдисциплинарности» [Трансдисциплинар­ность в философии и науке, 2016а], Б.Г. отметил, что понятие трансдисципли­нарность сегодня верно схватывает процесс, когда исследовательская деятель­ность «выходит за рамки не только отдельных научных дисциплин (становясь таким образом междисциплинарной), но и науки в целом», и тогда научное ис­следование становится «лишь одной из составляющих, пусть даже наиболее

Киселева М.С. Проблемы междисциплинарности в гуманитарном знании…

15

значимой, инновационного процесса» [Трансдисциплинарность в философии и науке, 2016а]. Трансдисциплинарность указывает на интеграционные про­цессы, происходящие и в науке, и в самом обществе, экономике и культуре, де­монстрирующие «органичную встроенность» науки в разные пласты совре­менного общества. Такая органичная связь присуща наукам, занимающимся человеком.

Внимание к проблеме поиска средств для решения практических задач, стоящих перед человеком, приводит к разработке особого рода технологий для человека – «воздействующих» и «помогающих». И здесь снова встают те про­блемы, которые Б.Г. обсуждал в своем «внутреннем споре» с Г.П., и они доста­точно остры. Ни жесткие дисциплинарные рамки, ни даже комплексы науч­ных дисциплин не могут помочь решить «человеческие проблемы» без осмысления того «зазора», который, по мысли Б.Г., существует между челове­ком, каким он видится из поля какой-либо научной дисциплины или даже их совокупности, и «человеком живым, реальным, не очень-то поддающимся раз­нообразным классификациям и рубрикациям» [там же]. Насколько методоло­гические поля меж- и трансдисциплинарности работают над уяснением этого «зазора»? Здесь, например, возникает дискуссия относительно возможностей и пределов применения к человеку технологий редактирования генома, в кото­рую включаются как генетики, специалисты в области молекулярной биоло­гии, так и информатики. Область научных коммуникаций в этом случае – не только естественнонаучные и технические дисциплины. Возникают вопро­сы о получении экспериментальных данных, вопросы о надежности разраба­тываемых технологий редактирования генов. Б.Г. как специалист-биоэтик, но и как современный гуманитарий, ставит вопрос «о тех ценностях, во имя кото­рых будут применяться эти технологии, и о моральных нормах, которыми сле­дует руководствоваться при их разработке и применении» [там же].

*   *   *

Таким образом перед нами соединяются конец и начало сюжета этой ста­тьи. Б.Г. обращает внимание в своем выступлении на истоки отечественной традиции исследования феномена междисциплинарности, который он относит ко второй половине 1970-х – 1980-х гг., отмечая, что популярная в то время мысль о продуктивности исследований «на стыках наук», безусловно, работа­ет и сегодня [там же, с. 6]. Авторитетное высказывание Вернадского воспри­нимается сегодня почти как рабочий афоризм: ученые специализируются «не по наукам, а по проблемам» [Вернадский, 1991, с. 118].

И именно потому, что Б.Г. волновала проблема понимания «ядра» челове­ка, он полагал важным не игнорировать такой огромный пласт знания, какой представляют собой гуманитарные науки. Обсуждению современных проблем в этой области знания был посвящен «круглый стол» «Гуманитарные науки: вчера, сегодня, завтра», проведенный журналом «Человек» совместно с Ново­сибирским госуниверситетом [Гуманитарные науки, 2015а; 2016b].

В работе Б.Г. всегда было важно учитывать исторический контекст су­ществования науки. Он постоянно ссылался на исследования М.К. Петрова,

16

Науки о человеке

А.П. Огурцова и Э.М. Мирского, считая принципиально важным для совре­менного научного знания держать в памяти его историю. Контекстный анализ на материале истории научного знания в объяснении появления его дисципли­нарного и междисциплинарного устроения чрезвычайно значим для понима­ния логики сегодняшних проблем места, роли и содержания современного типа научно-практико-технологического знания. Трансдисциплинарность Б.Г. связывал с технонаукой, ориентированной на получение «контекстно-зависи­мых знаний» [Трансдисциплинарность, 2016а, с. 8], для которых вопросы эф­фективности, безопасности и необходимости «потребительских технологиче­ских решений» выходят на первый план.

Для Б.Г. очевидно, что научная дисциплина с позиций историков и фило­софов науки представляла собой не столько некоторую самостоятельную, дис­циплинарно замкнутую «область исследований», сколько «структурную, орга­низационную единицу науки», включенную в общее поле научного знания [там же]. Представление это также уходит в 70-е гг. ХХ в. Тогда на глазах и в первых методологических опытах самого Б.Г. разворачивался процесс усвоения, трансляции, развития теории систем в науке и философии. Это факт и его биографии – выход в 1973 г. первого подробного и фундированного фи­лософского исследования системного подхода как актуальной проблемы мето­дологии наук и ее философского анализа [Блауберг, Юдин Э., 1973]. Окончив МВТУ им. Баумана и через год оставив инженерную должность, молодой, тридцатилетний, научный сотрудник, всего четыре года проработавший в ИКСИ АН СССР, защитил в 1971 г. кандидатскую диссертацию по теме «Ме­тодологический анализ представлений о самоорганизации», содержательно связанную с системными исследованиями и перспективами практических следствий из них. Б.Г., как сейчас представляется, был включен в смыслообра­зующий процесс личного участия в живой научной деятельности того времени вопреки давлению партийного официоза. Старший, Э.Г. Юдин, к тому време­ни смог найти работу в философской редакции издательства «Советская эн­циклопедия», где трудился вместе с упомянутыми выше авторами над подго­товкой последнего, пятого тома «Философской энциклопедии», курируя разделы по диамату (эпистемология), ФПЕ (то, что теперь называется филосо­фия науки) и психологии. Энциклопедия – еще один источник для осмысления проблемы междисциплинарности, однако не только в актуальном времени, но и в историко-культурном контексте, когда работа над энциклопедическими статьями «самонастраивает» на междисциплинарные исследования, расширяя материал и запуская движение к возможным методологическим синтезам. Та­ким образом, еще в своих первых кандидатских опытах, благодаря профессио­нальным коммуникациям высокого исследовательского уровня и издатель­ской культуры, Б.Г. вошел в область методологии междисциплинарного знания в тех самых двух аспектах, в которых он анализировал в своей статье о Щед­ровицком его концепцию деятельности: в актуальности сегодняшнего дня и в контексте времени создания научной теории.

Получив в начале своей научной карьеры такой чистый опыт исследова­тельской и человеческой коммуникации, Б.Г. в дальнейшем, как можно думать, настраивал собственные исследования по этому камертону. Начав со знакомства

Киселева М.С. Проблемы междисциплинарности в гуманитарном знании…

17

с деятельностью ММК, освоив системный метод в период его появления в со­ветской философии и науке, открыв для отечественной науки вместе с акад. Фроловым новое междисциплинарное пространство биоэтики, Б.Г., как руково­дитель и исследователь биоэтической проблематики, связанной со здоровьем человека, технологий его «улучшения» и др., отстаивал необходимость и обяза­тельность гуманитарной экспертизы в эпоху технонауки.

В завершение важно привести фрагмент из книги Э.Г. Юдина, который цитирует Б.Г. в своей статье «Точка зрения искусственного». В нем выражен, как мне представляется, смыслоориентир, принятый Б.Г. в жизни, профессии и творчестве: «Личность есть не только продукт, но и условие деятельности, а это значит, что <…> мы должны и саму деятельность объяснить через лич­ность» [Юдин Э., 2018, c. 276‒277]. Междисциплинарная область в исследова­ниях члена-корреспондента РАН, профессора Б.Г. Юдина, безусловно, коге­рентна его творческой личности.

1.1.1 Список литературы

Список литературы

Блауберг, Юдин, 1973 – Блауберг И.В., Юдин Э.Г. Становление и сущность системного подхода. М.: Наука, 1973.

Вернадский, 1991 – Вернадский В.И. Научная мысль как планетное явление. М.: Наука, 1991.

Гуманитарные науки, 2015а – Гуманитарные науки: вчера, сегодня, завтра. Материалы круглого стола // Человек. 2015. № 2. С. 6‒41.

Гуманитарные науки, 2015b – Гуманитарные науки: вчера, сегодня, завтра. Материалы круглого стола // Человек. 2015. № 3. С. 5‒25.

Институт человека, 2012 – Институт человека: прерванный полет. Материалы круглого стола // Человек. 2012. № 6. С. 32‒50.

Лекторский, 2017 – Лекторский В.А. Возможна ли истина в гуманитарных науках? Ма­териалы «круглого стола» // Философия науки и техники. 2017. Т. 22. № 2. С. 5‒28.

Модификация человека, 2006b – Модификация человека. (Круглый стол Института фи­лософии РАН и журнала «Человек») // Человек. 2006. № 6. С. 82‒96.

Модификация человека, 2006а – Модификация человека. (Круглый стол журнала «Че­ловек») // Человек. 2006. № 5. C. 52‒64.

Модификация человека, 2008a – Модификация человека. Научные, технологические и моральные границы. Круглый стол журнала «Человек» в рамках конференции «Конструи­рование человека» // Человек. 2008. № 1. С. 108‒121.

Модификация человека, 2008b – Модификация человека. Научные, технологические и моральные границы // Человек. 2008. № 2. С. 110‒121.

Пископпель, 1995 – Пископпель А.А. К творческой биографии Г.П. Щедровицкого. URL: http://www.fondgp.ru/gp/aboutgp/biography (дата обращения: 30.05.2019).

Проблема междисциплинарности, 2016 – Проблема междисциплинарности в контексте реформ российской науки. Материалы «круглого стола» // Философия науки и техники. 2016. Т. 21. № 1. С. 5‒36.

Тищенко, Юдин, 2015 – Тищенко П.Д., Юдин Б.Г. Звездный час философии // Вопросы философии. 2015. № 12. С. 198‒203.

Трансдисциплинарность, 2015 – Трансдисциплинарность в философии и науке: подхо­ды, проблемы, перспективы / Под ред. В. Бажанова, Р. Шольца. М.: Навигатор, 2015.

Трансдисциплинарность, 2016b – Трансдисциплинарность в философии и науке. Мате­риалы круглого стола // Человек. 2016. № 6. С. 33‒44.

18

Науки о человеке

Трансдисциплинарность, 2016а – Трансдисциплинарность в философии и науке. Мате­риалы круглого стола // Человек. 2016. № 5. С. 5‒19.

Фролов, Юдин, 2009 – Фролов И.Т., Юдин Э.Г. Этика науки: проблемы и дискуссии. М.: Политиздат, 2009. 256 с.

Человеческий потенциал, 2007 – Человеческий потенциал как критический ресурс Рос­сии / Отв. ред. Б.Г. Юдин. М.: ИФ РАН, 2007. 175 с.

Щедровицкий, 1980 – Щедровицкий Г.П. Я всегда был идеалистом. Беседы с Колей Щукиным. URL: http://lizard.jinr.ru/~tina/world/history/schedr/GP001.html (дата обращения: 01.02.2019)

Щедровицкий, 1995 – Щедровицкий Г.П. Принципы и общая схема методологической организации системно-структурных исследований и разработок. URL: https://www.fondgp.ru/
old/gp/biblio/gp/biblio/rus/48.html (дата обращения: 30.05.2019).

Щедровицкий, 2001 – Щедровицкий Г.П. Я всегда был идеалистом. М.: Путь, 2001.

Юдин Э., 1997 – Юдин Э.Г. Методология науки. Системность. Деятельность. М.: Эди­ториал УРСС, 1997. 444 с.

Юдин Э., 2010 – Эрик Григорьевич Юдин / Под ред. Б.Г. Юдина. М.: Российская поли­тическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. 399 с.

Юдин, 1998 – Юдин Б.Г. Введение в биоэтику / Под ред. П.Д. Тищенко. М.: Прогресс-Традиция, 1998.

Юдин, 2011 – Социально-гуманитарные технологии: ресурсы человеческого развития или инструмент манипуляции? Материалы круглого стола // Человек. 2011. № 6. С. 19‒40.

Юдин, 2018 – Юдин Б.Г. Человек: выход за пределы. М.: Прогресс-Традиция. 2018. 472 с.

Юдин, Степанова, 2009 – Юдин Б.Г., Степанова Г.Б. Здоровье человека: факт, норма, ценность. М.: Изд-во МосГУ, 2009.

Human Studies, web – Human Studies. A Journal for Philosophy and the Social Sciences. URL: https://link.springer.com/journal/10746 (дата обращения: 30.05.2019).

Problems of interdisciplinarity in human knowledge:
ideas and practices by Boris Yudin

Marina S. Kiseleva

Institute of Philosophy of the Russian Academy of Sciences. 12/1 Goncharnaya Str., 109240, Moscow, Russian Federation; e-mail: markiseleva@gmail.com

The article has two interrelated tasks: first, to generalize the problems of interdisciplinarity in human knowledge from the discussions of the 50‒70s of the 20th century in the Soviet philosophical school, in connection with the work of Moscow methodological circle (G.A. Shchedrovitsky) on interdisciplinary practices of human and society. Secondly, to show the scientific interests of Boris Yudin, who devoted his professional life to interdisci­plinary projects. He contributed to the development of theoretical and methodological issues of interdisciplinarity, worked in the field of practical humanitarian activities – bioethics, hu­manitarian expertise, etc. Important are the texts included in the book “Human: going be­yond”, which was published in 2018 posthumously. Analysis of the texts of the book led to the conclusion that the personal participation of the scientist in prospective studies was con­ceptually important for Yudin. He did not agree that interdisciplinarity should be understood as a distributed joint product of the collective work of scientists from different subject areas of knowledge, given by scientific management. Yudin formulated a kind of “principle of necessary personal responsibility” of each scientist, bound by the meanings which, in their research, they “must search for themselves, at their own peril and risk”.

Киселева М.С. Проблемы междисциплинарности в гуманитарном знании…

19

Keywords: methodology, interdisciplinarity, projectivity, humanitarian knowledge, personal participation, human sciences, G.P. Schedrovitsky, B.G. Yudin, bioethics, human potential, human health, “human improvement”, techno-science, nanotechnology

1.1.2 References

References

“Gumanitarnyye nauki: vchera, segodnya, zavtra. Materialy kruglogo stola” [Humanities: yesterday, today, tomorrow. Materials of the round table], Chelovek, 2015, no. 2, pp. 6‒41. (In Rus­sian)

“Gumanitarnyye nauki: vchera, segodnya, zavtra. Materialy kruglogo stola” [Humanities: yesterday, today, tomorrow. Materials of the round table], Chelovek, 2015, no. 3, pp. 5‒25. (In Rus­sian)

“Institut cheloveka: prervannyy polet. Materialy kruglogo stola” [Institute of human: inter­rupted flight. Materials of the round table], Chelovek, 2012, no. 6, pp. 32‒50. (In Russian)

“Modifikatsiya cheloveka. Kruglyy stol Instituta filosofii RAN i zhurnala ‘Chelovek’” [Hu­man modification. Round table of the Institute of philosophy of RAS with the periodical “Che­lovek”], Chelovek, 2006, no. 6, pp. 82‒96. (In Russian)

“Modifikatsiya cheloveka. Kruglyy stol zhurnala ‘Chelovek’” [Human modification. Round table of the the periodical “Chelovek”], Chelovek, 2006, no. 5, pp. 52‒64. (In Russian)

“Modifikatsiya cheloveka. Nauchnyye, tekhnologicheskiye i moralnyye granitsy. Kruglyy stol zhurnala ‘Chelovek’ v ramkakh konferentsii ‘Konstruirovaniye cheloveka’” [Human modi­fication. Scientific, technological and moral boundaries. Round table of periodical “Chelovek” in the framework of the conference “Construction of the human”], Chelovek, 2008, no. 1, pp. 108‒121. (In Russian)

“Modifikatsiya cheloveka. Nauchnyye, tekhnologicheskiye i moralnyye granitsy”. [Human modification. Scientific, technological and moral boundaries], Chelovek, 2008, no. 2, pp. 110‒121. (In Russian)

“Problema mezhdistsiplinarnosti v kontekste reform rossiyskoy nauki. Materialy kruglogo stola” [The problem of interdisciplinarity in the context of reforms of Russian science. Materials of the round table], Filosofiya nauki i tekhniki, 2016, vol. 21, no. 1, pp. 5‒36. (In Russian)

“Sotsialno-gumanitarnyye tekhnologii: resursy chelovecheskogo razvitiya ili instrument ma­nipulyatsii? Materialy kruglogo stola” [Social and humanitarian technologies: human development resources or a tool of manipulation? Materials of the round table], Chelovek, 2011, no. 6, pp. 19‒40. (In Russian)

“Transdistsiplinarnost v filosofii i nauke. Materialy kruglogo stola” [Transdisciplinarity in philosophy and science. Materials of the round table], Chelovek, 2016, no. 5, pp. 5‒19. (In Rus­sian)

“Transdistsiplinarnost v filosofii i nauke. Materialy kruglogo stola” [Transdisciplinarity in philosophy and science. Materials of the round table], Chelovek, 2016, no. 6, pp. 33‒44. (In Russian)

Blauberg, I.V., Yudin, E.G. Stanovleniye i sushchnost sistemnogo podkhoda [Formation and essence of the system approach]. Moscow: Nauka Publ., 1973. (In Russian)

Chelovecheskiy potentsial kak kriticheskiy resurs Rossii [Human potential as a critical re­source of Russia], ed. by B.G. Yudin. Moscow: IPh RAS publ., 2007. 175 pp. (In Russian)

Erik Grigoryevich Yudin [Eric G. Yudin], ed. by B.G. Yudin. Moscow: Rossiyskaya politi­cheskaya entsiklopediya Publ., 2010. 399 pp. (In Russian)

Frolov, I.T., Yudin, E.G. Etika nauki: problemy i diskussii [Ethics of science: problems and discussions]. Moscow: Politizdat Publ., 2009. 256 pp. (In Russian)

Human Studies. A Journal for Philosophy and the Social Sciences. [https://link.springer.com/
journal/10746, accessed on 30.05.2019]

20

Науки о человеке

Lektorsky, V.A. “Vozmozhna i istina v gumanitarnykh naukakh? Materialy kruglogo stola” [Is truth possible in the Humanities? Materials of the round table], Filosofiya nauki i tekhniki, 2017, vol. 22, no. 2, pp. 5‒28. (In Russian)

Piskoppel, A.A. K tvorcheskoy biografii G.P. Shchedrovitskogo [The creative biography of G.P. Shchedrovitsky]. [http://www.fondgp.ru/gp/aboutgp/biography, accessed on 30.05.2019] (In Russian)

Shchedrovitsky, G.P. Printsipy i obshchaya skhema metodologicheskoy organizatsii sistemno-strukturnykh issledovaniy i razrabotok [Methodological organization of systems-structural research and development: principles and general scheme]. [https://www.fondgp.ru/old/gp/biblio/gp/biblio/
rus/48.html, accessed on 30.05.2019] (In Russian)

Shchedrovitsky, G.P. Ya vsegda byl idealistom [I've always been an idealist]. Moscow: Put Publ., 2001. (In Russian)

Shchedrovitsky, G.P. Ya vsegda byl idealistom. Besedy s Koley Shchukinym [Ive always been an idealist. Conversation with Kolya Shchukin]. [http://lizard.jinr.ru/~tina/world/history/schedr/
GP001.html, accessed on 01.02.2019] (In Russian)

Tishchenko, P.D., Yudin, B.G. “Zvezdnyy chas filosofii” [Triumph of philosophy], Voprosy filosofii, 2015, no. 12, pp. 198‒203. (In Russian)

Transdistsiplinarnost v filosofii i nauke: podkhody, problemy, perspektivy [Transdisciplinarity in philosophy and science: approaches, problems, prospects], ed. by V. Bazhanov, R.V. Sholts. Moscow: Navigator Publ., 2015. (In Russian)

Vernadsky, V.I. Nauchnaya mysl kak planetnoye yavleniye [Scientific thought as a planetary phenomenon]. Moscow: Nauka Publ., 1991. (In Russian)

Yudin, B.G. Chelovek: vykhod za predely [Human: going beyond]. Moscow: Progress-Tradit­siya Publ., 2018. 472 pp. (In Russian)

Yudin, B.G. Vvedeniye v bioetiku [Introduction to bioethics], ed. by P.D. Tishchenko. Mos­cow: Progress-Traditsiya Publ., 1998. (In Russian)

Yudin, B.G., Stepanova, G.B. Zdorovye cheloveka: fakt, norma, tsennost [Human health: fact, norm, value]. Moscow: MosGU Publ., 2009. (In Russian)

Yudin, E.G. Metodologiya nauki. Sistemnost. Deyatelnost [Science methodology. System. Activity]. Moscow: Editorial URSS Publ., 1997. 444 pp. (In Russian)

2 ЭПИСТЕМОЛОГИЯ И КОГНИТИВНЫЕ НАУКИ

Философия науки и техники

2019. Т. 24. № 2. С. 21–32

УДК: 165.12

Philosophy of Science and Technology

2019, vol. 24, no. 2, pp. 21–32

DOI: 10.21146/2413-9084-2019-24-2-21-32

ЭПИСТЕМОЛОГИЯ И КОГНИТИВНЫЕ НАУКИ

М.А. Сущин

2.1 Сознание и механизмы познания: теоретические и эмпирические исследования (обзор)

Сознание и механизмы познания:
теоретические и эмпирические исследования (обзор)

Сущин Михаил Александрович – кандидат философских наук, старший научный сотрудник. Институт научной информации по общественным наукам РАН. Российская Федерация, 117997, г. Москва, Нахимовский проспект, 51/21; e-mail: sushchin@bk.ru

Статья представляет собой обзор современных исследований, посвященных вопросу о связи сознания и высокоуровневых когнитивных механизмов, которые делают возмож­ным отчет о переживаемых субъективных явлениях. Данный вопрос – один из централь­ных в современных исследованиях сознания. На протяжении последних десятилетий к нему было приковано значительное внимание философов и ученых. От ответа на этот вопрос зависит выбор методологической стратегии исследования сознания: в одном слу­чае интегрированной в когнитивную науку с ее стандартными методами, а в другом – подчеркивающей особенный характер проблемы и требующей соответствующих методов ее решения. Рассматриваются основные концептуальные аргументы и эмпирические сви­детельства как в пользу концепции феноменального сознания, так и в пользу концепции связи сознания и высокоуровневых когнитивных функций. Отмечается, что когнитивные теории сознания могут столкнуться с существенными трудностями при объяснении эмо­ционального опыта и эмоциональных переживаний, представляющих собой особый тип состояний сознания. Тем не менее подчеркивается, что за счет тесного сопряжения с ко­гнитивной наукой эти теории могут оказаться в обозримой перспективе более плодотвор­ными как в теоретическом плане, так и в области практических приложений, тогда как с концепцией феноменального сознания может быть связана опасность невозможности эмпирической проверки и непригодности для научных исследований.

Ключевые слова: сознание, познание, механизмы когнитивного доступа, когнитивная наука, мозг, восприятие, теория глобального рабочего пространства

Известно, что на заре современной психологии и науки о мозге проблема со­знания часто рассматривалась как центральная проблема этих дисциплин. На­пример, согласно классическому определению У. Джеймса, психология является

22

Эпистемология и когнитивные науки

наукой, занимающейся «описанием и истолкованием состояний сознания» [Джеймс 2011, с. 13]. Под состояниями сознания Джеймс подразумевал «такие явления, как ощущения, желания, эмоции, познавательные процессы, сужде­ния, решения, хотения и т. п.» [там же], т. е. фактически все многообразие мен­тальной жизни человека. Однако закат интроспективной психологии в начале XX столетия и последовавшая за этим эра господства бихевиоризма в амери­канской психологии на долгие десятилетия затормозили научные исследования сознания. Произошедшая в 1950-х гг. так называемая когнитивная революция и возникновение современных когнитивных дисциплин вновь сделали респек­табельным изучение внутренних ментальных познавательных процессов, но не сознания. Так, один из основоположников современной когнитивной психо­логии Дж. Миллер утверждал в 1962 г., что слово сознание следует запретить на протяжении одного или двух десятилетий.

Лишь во второй половине 1980-х гг., прежде всего благодаря усилиям та­ких известных ученых, как Ф. Крик и Дж. Эдельман, изучение феномена со­знания получило реабилитацию в глазах представителей научного сооб­щества. В настоящий момент исследования сознания приобрели широкий междисциплинарный характер, привлекая внимание философов, нейроученых, специалистов из самых разных областей когнитивной науки. Многие исследо­ватели отмечают, что проблема сознания представляет собой одну из важней­ших нерешенных проблем современной науки [Анохин, 2013]. Успехи в реше­нии этой проблемы имеют огромное значение не только в теоретическом, но и в практическом отношении (в первую очередь для клинических исследова­ний и создания продвинутых искусственных интеллектуальных систем в обла­сти современного искусственного интеллекта).

Между тем теоретические и методологические основания современной нау­ки о сознании пока что чрезвычайно далеки от прояснения, вызывая ожесточен­ные дискуссии и разделяя исследователей на противоборствующие лагери. Одна из наиболее актуальных тем в современных дискуссиях об основаниях научных исследований сознания – это тема отношения сознания к высокоуровневым ко­гнитивным механизмам и процессам, которые делают возможным отчет о пере­живаемых субъективных явлениях. Ключевой вопрос здесь заключается в том, необходимы ли для сознания когнитивные механизмы вроде внимания и рабочей памяти или же оно является независимым феноменом со своим собственным обособленным нейронным субстратом. Очевидно, что от ответа на данный во­прос зависит и выбор методологической стратегии изучения этого феномена: в одном случае идущей рука об руку со стандартными исследованиями и подхо­дами в когнитивной науке, в другом – подчеркивающей особенный характер про­блемы и требующей соответствующих методов ее решения.

Хотя представления об особой природе субъективного мира восходят еще к античности, недавние дискуссии об отношении сознания к когнитивным меха­низмам были инициированы в большей степени благодаря работам двух извест­ных современных философов – Н. Блока и Д. Чалмерса. В середине 1990-х гг. эти авторы практически одновременно высказали точку зрения, что сознание характеризуется прежде всего его субъективным компонентом, связанным с во­просом «что значит быть?» (или «каково обладать каким-либо опытом?» – «what

Сущин М.А. Сознание и механизмы познания…

23

does it feel like?»), для изучения которого оказываются недостаточными тради­ционные методы когнитивной науки и нейронауки.

Так, Блоком было проведено получившее широкий отклик различение между так называемым феноменальным сознанием и сознанием доступа [Block, 1995]. Как он отмечал, сознание представляет собой весьма многознач­ный термин, и, по крайней мере, в чисто концептуальном плане можно пред­ставить независимо друг от друга его субъективную форму и разновидность, связанную с когнитивными механизмами (среди которых им были выделены способности рассуждения, рационального контроля действий и рационального контроля речи).

В то же самое время Чалмерс предложил различать «легкие» и «трудную» проблемы сознания [Chalmers, 1995]. Согласно Чалмерсу, «легкие» проблемы сознания – это такие проблемы, которые поддаются решению (пусть и в отда­ленной перспективе) стандартными методами когнитивной науки и нейронау­ки. Примерами «легких» проблем, по мнению Чалмерса, выступают «спо­собность различать, категоризировать и реагировать на средовые стимулы», «интеграция информации когнитивной системой», «способность отчитаться о ментальных состояниях», «способность системы получить доступ к соб­ственным внутренним состояниям», «фокус внимания» и др. [Chalmers 1995, p. 200]. С подобного рода проблемами, полагает Чалмерс, контрастирует го­раздо более трудный вопрос: почему функционирование упомянутых и других когнитивных способностей вообще сопровождается неким субъективным опытом [ibid., p. 203]? (Например, почему работа зрительной системы сопро­вождается опытом «красного», «синего», «глубины зрительного поля» и др., а не проходит «‘в темноте’, без всякого внутреннего чувства» [ibid., p. 203]?) Стандартные типы объяснения в когнитивной науке, считает Чалмерс, остав­ляют этот «трудный» вопрос открытым.

Позиции Блока и Чалмерса в силу их заметного сходства часто связывают­ся между собой. «С этой точки зрения, – пишут М. Коэн и Д. Деннет, – труд­ная проблема заключается в ответе на вопрос о том, как феноменальный опыт возникает из событий в мозге, тогда как легкие проблемы состоят в определе­нии механизмов, поддерживающих когнитивные функции» [Cohen, Dennett 2011, p. 358].

За конкретной эмпирической поддержкой сторонники гипотезы феноме­нального сознания в последнее время обращаются к исследованиям характера сознаваемых зрительных репрезентаций – являются ли они «богатыми» или «скудными» – в свете известных ограничений высокоуровневых когнитивных механизмов (рабочей памяти и зрительного внимания). Так, с одной стороны, было установлено, что единовременно ресурсы этих способностей могут быть заняты лишь небольшим количеством объектов (в пределах четырех объектов для рабочей памяти и восьми для зрительного внимания). С другой стороны, как часто отмечается, типичным образом зрительный опыт воспринимаемых сцен не представляется субъектам ограниченным столь скудным числом объек­тов [Cohen, Dennett, Kanwisher, 2016]. На этом основании делается вывод, что перцептивное сознание переполняет (overflows) или оказывается богаче меха­низмов когнитивного доступа: «Когда мы наблюдаем сложную зрительную

24

Эпистемология и когнитивные науки

сцену, – пишет Блок, – мы сознаем больше того, о чем мы можем отчитаться или что можем помыслить» [Block 2011, p. 567].

По мнению сторонников гипотезы «переполнения», главные свидетель­ства в ее пользу из области психологии дают результаты серии экспери­ментов, начало которой было положено работой психолога Дж. Сперлинга [Sperling, 1960]. В своем классическом экспериментальном исследовании Сперлинг на несколько мгновений показывал участникам буквенно-цифровые матрицы (из трех рядов по четыре символа), а затем просил воспроизвести их по памяти. Если матрица содержала в себе двенадцать элементов, испытуе­мые в большинстве случаев оказывались в состоянии отчитаться не более чем о четырех символах. Однако после специального указания (при помощи мело­дии определенной высоты) отчитаться о символах только из какого-либо од­ного ряда субъекты могли с успехом вспомнить все или почти все цифры и буквы из этого ряда. Отсюда приверженцы идеи переполнения делают вы­вод, что субъекты на мгновение обладали зрительным сознанием всех (или почти всех) символов демонстрировавшихся им матриц, но по причине огра­ниченной вместимости зрительной рабочей памяти формировали более устойчивый опыт только в отношении четырех из них. Блок пишет: «Заман­чивый вариант интерпретации того, что здесь происходит… состоит в том, что, хотя некто по отдельности может видеть все или почти все из 9‒12 объ­ектов в матрице, процессы, которые помогают идентифицировать и концепту­ализировать специфические формы, ограничены вместительностью рабочей памяти, допускающей отчеты лишь о четырех из них» [Block 2007, p. 487]. В последние годы с целью поддержки и развития этих выводов был проведен целый ряд экспериментов, основывающихся на измененной методике Спер­линга [Bronfman et al., 2014].

Как указывает один из главных пропонентов обозначенной идеи нейро­ученый В. Ламме, с точки зрения нейрофизиологических механизмов и про­цессов для предполагаемого феноменального сознания достаточна рекуррент­ная (возвратная) обработка между ранними зрительными зонами коры головного мозга [Lamme, 2018]. «Граница между бессознательным и созна­тельным зрением, таким образом, находится на переходе (transition) между прямой (feedforward) и рекуррентной обработкой», – заключает ученый [ibid.]. Согласно Ламме, активное вовлечение в рекуррентную обработку более высо­коуровневых лобно-теменных сетей мозга (что, как в свою очередь настаива­ют сторонники идеи когнитивного доступа, является необходимым условием для возникновения зрительного сознания) дает субъектам лишь возможность осуществления когнитивных операций: внимания, отчета, рассуждений и т. д. Сами по себе механизмы когнитивного доступа, поддерживаемые обработкой в лобно-теменных сетях мозга, не могут влиять на качественные характери­стики (нейронных) зрительных репрезентаций. Соответственно, по мнению Ламме, такие феномены, как слепота по невниманию, мигание внимания (attentional blink) и т. п., вовсе не говорят об отсутствии у субъектов зритель­ного опыта. Они говорят только о том, что данный опыт не стал достоянием механизмов когнитивного доступа (и что субъекты оказались не в состоянии о нем отчитаться).

Сущин М.А. Сознание и механизмы познания…

25

Между тем в связи с идеей феноменального сознания возникает целый ряд серьезных проблем теоретического и методологического характера. Неко­торые из них получили подробное освещение в недавней работе французского нейроученого Л. Наккаша [Naccache, 2018]. Прежде всего, отмечает Наккаш, сторонники идеи феноменального сознания постулируют, что отличитель­ной чертой сознательного опыта является именно его субъективный характер (в противоположность ограниченным механизмам доступа). Однако здесь об­наруживается существенная трудность: откуда субъекты в принципе в со­стоянии знать, что они сознательно что-либо переживают? В ответ Наккаш приводит цитату самого Блока: «Когда кто-либо обладает феноменальным со­знательным опытом, он определенным образом знает (aware) об этом» [цит. по: ibid.]. Соответственно, заключает Наккаш, субъекты в состоянии убедить­ся в том, что они переживают что-либо сознательно, только благодаря работе когнитивных механизмов и когнитивному доступу к этому опыту. Таким обра­зом, идея сознания доступа (A-Cs, access consciousness) оказывается более ши­рокой и способной ассимилировать в себе понятие феноменального сознания (P-Cs, phenomenal consciousness) с присущим ему акцентом на субъективном характере опыта.

Следом Наккаш выделяет несколько проблем, связанных с размыванием самой идеи феноменального сознания. Одна трудность состоит в том, что если способности отчета и когнитивного доступа несущественны для субъектив­ных переживаний как таковых, то в этом случае граница между приватными феноменальными репрезентациями и бессознательными репрезентациями ста­новится очень шаткой. Как с позиции концепции феноменального сознания необходимо понимать стимулы, о которых субъекты не могут отчитаться, в экспериментальных ситуациях наподобие слепоты к изменению, подпорого­вой стимуляции, мигания внимания или слепозрения? Нужно ли, спрашивает Наккаш, их считать бессознательными (каковыми они и полагаются, согласно концепции сознания доступа) или феноменально сознаваемыми? Очевидно, из всего этого следует и трудность различения субъектов, находящихся в со­знании, от тех, кто пребывает в бессознательном состоянии (в состоянии глу­бокого сна, под общим наркозом, в коме или вегетативном состоянии). Если признать, что субъекты, находящиеся в подобных состояниях, могут обладать феноменальным опытом, то не существует причин отказать в нем «всем жи­вым существам, включая растения, или даже тубулиновым микротрубочкам, или элементарным частицам» [ibid.].

Ирония, замечает Наккаш, заключается в том, что понятие феноменально­го сознания, изначально введенное для того, чтобы особо подчеркнуть ка­чественные характеристики субъективного опыта, может оказаться неадек­ватным для понимания самого этого опыта. Так, с одной стороны, если феноменальное сознание основывается на отчетах и когнитивном доступе, то оно просто-напросто может быть ассимилировано концепцией сознания до­ступа. С другой стороны, если в рамках концепции феноменального сознания отвергаются критерии отчета и когнитивного доступа, то она оказывается слишком размытой и неадекватной для того, чтобы охарактеризовать непо­средственно сам субъективный компонент опыта.

26

Эпистемология и когнитивные науки

Наконец, возвращаясь к оценке результатов, полученных в эксперименте Сперлинга и более поздних схожих исследованиях, важно отметить, что они вовсе не влекут за собой с необходимостью вывод о том, что наш сознатель­ный опыт богаче того, о чем мы в состоянии отчитаться (т. е. не влекут за со­бой тезис о переполнении феноменальным сознанием когнитивных механиз­мов). Эти результаты могут быть интерпретированы также и с позиций концепции связи сознания и когнитивных механизмов (или концепции созна­ния доступа). Так, ее активные сторонники М. Коэн и Д. Деннет отмечают, что в эксперименте Сперлинга испытуемые точно отчитывались обо всех или по­чти всех символах из указанного им произвольного ряда буквенно-цифровой матрицы, поскольку могли сформировать бессознательные репрезентации этих символов. Подаваемое экспериментатором указание далее просто делало эти репрезентации достоянием внимания (и других когнитивных механизмов). «До указания, – пишут Коэн и Деннет, – участники обладали сознанием только нескольких символов, которым они уделяли внимание, и впечатления, что на экране присутствуют другие единицы, чей вид им не был известен. После поступления указания они способны обращаться к бессознательной репрезен­тации до того, как она угаснет, и успешно вспоминать представленные симво­лы» [Cohen, Dennett, 2011, p. 359].

Как уже говорилось, сторонники концепции «переполнения» часто апел­лируют к тому факту, что зрительное сознание субъектов оказывается в суще­ственной мере превосходящим известные достаточно скудные возможности когнитивных функций. Так, за пределами центральной зоны высокого разре­шения зрительный мир «не сжимается» для воспринимающих субъектов в «кромешную тьму». В ответ на этот аргумент Коэн и Деннет указывают на то обстоятельство, что процессы внимания могут разделяться и присутство­вать как в фокальной форме, отвечающей за восприятие объектов в высоком разрешении, так и в распределенном (или, как также говорят, диффузном) виде, опосредующем восприятие за пределами центральной области зритель­ного поля. Соответственно, замечают Коэн и Деннет, неверно полагать, что объектам за пределами зоны высокого разрешения не уделяется ресурсов вни­мания даже в минимальном объеме – они также могут сознаваться субъектами благодаря вниманию в его распределенной форме. Коротко говоря, как было убедительно показано в недавнем экспериментальном исследовании, отталки­вавшемся от представлений о связи сознания с когнитивными механизмами, зрительное сознание чего-либо с необходимостью требует привлечения ресур­сов внимания в той или иной степени [Jackson-Nielsen, Cohen, Pitts, 2017].

Кроме того, нужно отметить, что в последние годы в этом же русле получила развитие так называемая концепция ансамблевого восприятия, представляющаяся значимым шагом на пути к снятию противоречия между субъективными впечатлениями богатства зрительного опыта и известными объ­ективными ограничениями механизмов зрительного познания [O’Regan, 2011; Noë, 2002]. В основании данной концепции, восходящей еще к представлениям гештальтпсихологов о принципах группировки [Haberman, Whitney, 2012], нахо­дится следующая простая посылка: на разных уровнях своей организации зри­тельный мир отличает большое количество схожих и повторяющихся объектов

Сущин М.А. Сознание и механизмы познания…

27

и свойств – похожие друг на друга травинки на лужайке, листья на дереве, де­ревья в лесу и т. п. Таким образом, как утверждается в ряде недавних исследо­ваний, субъектам нет необходимости воспринимать каждый схожий объект на зрительных сценах индивидуально. Вместо этого воспринимающие субъек­ты, как предполагается, формируют некоторые усредненные (ансамблевые, ста­тистически суммированные) репрезентации целых комплексов таких объектов. Соответственно, хотя лишь незначительное количество объектов воспринима­ется субъектами в высоком разрешении в рамках каждой единичной зритель­ной фиксации, то, что находится за пределами фовеальной области глаза, мо­жет восприниматься как «часть зрительного ансамбля. Наблюдатели обладают сознанием не только нескольких объектов, но также всей сцены, однако в высо­ком разрешении они воспринимают лишь часть сцены» [Cohen, Dennett, Kanwisher, 2016, p. 327]. Утверждается, что способность формирования ансам­блевых репрезентаций может играть ключевую роль в чрезвычайно быстром восприятии сцен субъектами [ibid., p. 329]. Наконец, что крайне важно, воспри­ятие зрительного ансамбля предположительно нуждается в таком же количе­стве ресурсов рабочей памяти, которое необходимо для обработки индивиду­ального объекта в зоне высокого разрешения. А если это верно, то и зрительное сознание значительного количества объектов может умещаться в рамках тех же самых ограниченных когнитивных функций внимания и рабочей памяти.

Концепция ансамблевого восприятия вкупе с идеей о связи когнитивных функций и сознания обладает потенциалом для того, чтобы в значитель­ной степени ослабить (но все же не полностью разрешить [Сущин, 2019]) конфликт между впечатлениями богатой зрительной феноменологии и огра­ниченностью ресурсов внимания и рабочей памяти (и, следовательно, ниве­лировать значимый аргумент в пользу концепции «переполнения»). Анало­гичным образом и другая важнейшая для прояснения характера зрительного сознания человека концепция – сенсорно-моторная концепция зрения и зри­тельного сознания Дж.К. О’Ригана и А. Ноэ [O’Regan, Noë, 2001], подчерки­вающая вклад двигательной активности в создание впечатления богатой зри­тельной феноменологии, – отталкивается от представлений о необходимости для сознания высокоуровневых когнитивных механизмов. (Хотя и ее авторы пытаются отвергать наличие у субъектов непосредственных сознаваемых зрительных репрезентаций объектов и сцен – тот компонент проблемы, для решения которого наиболее перспективной и видится концепция ансамбле­вого восприятия.)

В двух словах: многие ведущие исследователи современности разрабаты­вали свои теории и модели сознания, опираясь на представления о фундамен­тальной связи данного феномена с высокоуровневыми когнитивными функци­ями и механизмами. Вероятно, центральное место среди всех современных когнитивных теорий сознания занимает теория глобального рабочего про­странства (ГРП), предложенная в 1980-х гг. когнитивным психологом Б. Баар­сом [Baars, 1988] и позднее дополненная нейроучеными Ж.-П. Шанже и С. Де­аном [Dehaene, 2014].

В рамках теории ГРП Баарс попытался использовать для решения про­блемы сознания некоторые наработки компьютерной и когнитивной науки

28

Эпистемология и когнитивные науки

1980-х гг., в первую очередь идею буфера обмена. По аналогии с компьютер­ным буфером обмена сознание в теории Баарса является системой, в которой наиболее релевантная текущим целям организма информация становится до­ступной для множества когнитивных систем мозга, вне этой системы работаю­щих изолированно. Другими словами, сознание, с этой точки зрения, представ­ляет собой «просто охватывающее весь мозг распространение информации (brain-wide information sharing)» [Dehaene, 2014].

Для прояснения смысла своей теории Баарс использует метафору разума как театра (заимствуя ее, в свою очередь, у И. Тэна). В каждый момент време­ни узкая авансцена театра способна вместить только одного «актера», которо­го освещает луч прожектора и который становится видимым сидящей в зале «публике». За авансценой же пространство постепенно расширяется, вмещая все больше «актеров», готовых выйти к «публике». На краткие мгновения «ак­теры» появляются на авансцене и затем снова уходят в тень, постоянно сменяя друг друга. Согласно метафоре разума как театра, осознаваться в каждый мо­мент может лишь одна мысль – та, что освещается лучом прожектора внима­ния на сцене рабочей памяти, тогда как все остальные потенциально осознава­емые репрезентации ожидают своей очереди в бессознательном. При этом Баарс утверждает, что его метафора не находится под угрозой пресловутой ошибки гомункулюса: наиболее релевантная информация в ГРП представ­ляется множеству по отдельности не обладающих сознанием механизмов, а не некоему единоличному внутреннему агенту (у которого, в свою очередь, должен быть свой внутренний агент, и так до бесконечности).

Позднее идеи Баарса получили свое развитие в исследованиях Ж.-П. Шан­же, С. Деана и их коллег. Ими была предложена модель возможной реализа­ции системы ГРП в мозге, получившая название теории глобального ней­ронного рабочего пространства (ГНРП). Коротко говоря, суть этой модели состоит в том, что наиболее релевантная для организма информация или сти­мул становится достоянием сознания благодаря возбуждению нейронов коры с дальними взаимными кортико-кортикальными связями. Активизация нейро­нов с дальними кортико-кортикальными связями приводит к состоянию гло­бального возбуждения нейронов рабочего пространства, после чего эта актив­ность передается обратно сенсорным зонам, запустившим весь процесс. (Тогда как возможность проявления альтернативных глобальных состояний, связанных с какими-либо другими осознаваемыми стимулами, подавляется.)

Теория ГРП – ведущая современная когнитивная теория сознания, которая достаточно хорошо согласуется как со многими субъективными характеристи­ками опыта, так и c недавними исследованиями его нейронных оснований [Dehaene, 2014]. Другими ведущими когнитивными теориями сознания явля­ются близкая теории ГРП модель «множественных набросков»/«славы в моз­ге» Д. Деннета [Dennett, 2001], теория сознания как репрезентации более вы­сокого порядка [Lau, Rosenthal, 2011], а также теория репрезентации среднего уровня Дж. Принца [Prinz, 2012]. Еще одной видной современной теорией со­знания, о которой невозможно здесь вкратце не упомянуть, стала теория со­знания как интегрированной информации, предложенная итальянским нейро­ученым Дж. Тонони [Tononi, 2015]. Как следует из названия этой теории, в ее

Сущин М.А. Сознание и механизмы познания…

29

рамках сознание понимается прежде всего как информация, интегрированная в структурированное и единое целое, которое исключает бесконечное число других подобных возможных целых. Впрочем, по замечанию Ламме, теория интегрированной информации занимает неопределенное положение по вопро­су об объеме интеграции информации и рекуррентной обработки, необходи­мой для возникновения сознания, и, следовательно, труднее поддается отнесе­нию к какому-либо лагерю [Lamme, 2018].

Серьезной преградой на пути когнитивных (и информационных) теорий сознания может стать необходимость объяснения эмоционального опыта и эмоциональных переживаний, являющихся особым типом состояний созна­ния. Вместе с тем современные когнитивные теории сознания обладают не­оспоримым преимуществом тесной интеграции со стандартными исследо­ваниями в когнитивной науке и их методами, в то время как концепция феноменального сознания может оказаться эмпирически непроверяемой и, как следствие, непригодной для надлежащих научных исследований в прин­ципе [Cohen, Dennett, 2011]. В последнее время можно встретить утверж­дения о том, что дискуссия сторонников и противников точки зрения о связи сознания и когнитивных механизмов зашла в тупик [Lamme, 2018]. Тем не менее мы осмелимся предположить, что в обозримой перспективе когни­тивные теории сознания окажутся более плодотворными как в теоретическом плане, так и в областях клинической практики и исследований искусственно­го интеллекта.

2.1.1 Список литературы

Список литературы

Анохин, 2013 – Анохин К.В. Коды вавилонской библиотеки мозга // В мире науки. 2013. № 5. С. 82‒89.

Джеймс, 2011 – Джеймс У. Психология. М.: Академический Проект; Гаудеамус, 2011. 318 с.

Сущин, 2019 – Сущин М.А. Зрительное сознание, репрезентации и действия // Филосо­фия науки и техники. 2019. Т. 24. № 1. С. 100‒116.

Baars, 1988 – Baars B.J. A Cognitive Theory of Consciousness. N. Y.: Cambridge University Press, 1988. 448 pp.

Block, 1995 – Block N. On a confusion about a function of consciousness // Behavioral and Brain Sciences. 1995. Vol. 18. No. 2. P. 227‒247.

Block, 2007 – Block N. Consciousness, accessibility, and the mesh between psychology and neuroscience // Behavioral and Brain Sciences. 2007. Vol. 30. No. 5/6. P. 481‒499.

Block, 2011 – Block N. Perceptual consciousness overflows cognitive access // Trends in Cognitive Sciences. 2011. Vol. 15. No. 12. P. 567‒575.

Bronfman et al., 2014 – Bronfman Z.Z., Brezis N., Jacobson H., Usher M. We see more than we can report: “Cost free” color phenomenality outside focal attention // Psychological Science. 2014. Vol. 25. No. 7. P. 1394‒1403.

Chalmers, 1995 – Chalmers D.J. Facing up to the problem of consciousness // Journal of Consciousness Studies. 1995. Vol. 2. No. 3. P. 200‒219.

Cohen, Dennett, 2011 – Cohen M.A., Dennett D.C. Consciousness cannot be separated from function // Trends in Cognitive Sciences. 2011. Vol. 15. No. 8. P. 358‒364.

Cohen, Dennett, Kanwisher, 2016 – Cohen M.A., Dennett D.C., Kanwisher N. What is the band­width of perceptual experience // Trends in Cognitive Sciences. 2016. Vol. 20. No. 5. P. 324‒335.

30

Эпистемология и когнитивные науки

Dehaene, 2014 – Dehaene S. Consciousness and the Brain: Deciphering How the Brain Codes Our Thoughts [E-book]. N. Y.: Viking Press, 2014.

Dennett, 2001 – Dennett D.C. Are we explaining consciousness yet? // Cognition. 2001. Vol. 79. No. 1‒2. P. 221‒237.

Haberman, Whitney, 2012 – Haberman J., Whitney D. Ensemble perception: Summarizing the scene and broadening the limits of visual processing // From perception to consciousness: Searching with Anne Treisman / Ed. by J. Wolfe, L. Robertson. N. Y.: Oxford University Press, 2011. P. 339‒349.

Jackson-Nielsen, Cohen, Pitts, 2017 – Jackson-Nielsen M., Cohen M.A., Pitts M.A. Percep­tion of ensemble statistics requires attention // Consciousness and Cognition. 2017. Vol. 18. P. 149‒160.

Lamme, 2018 – Lamme V.A.F. Challenges for theories of consciousness: seeing or knowing, the missing ingredient and how to deal with panpsychism // Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences. 2018. Vol. 373. No. 1755. URL: https://
royalsocietypublishing.org/doi/abs/10.1098/rstb.2017.0344 (дата обращения: 13.05.2019).

Lau, Rosenthal, 2011 – Lau H., Rosenthal D. Empirical support for higher-order theories of conscious awareness // Trends in cognitive sciences. 2011. Vol. 15. No. 8. P. 365‒373.

Naccache, 2018 – Naccache L. Why and how access consciousness can account for phenom­enal consciousness // Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences. 2018. Vol. 373. No. 1755. URL: https://royalsocietypublishing.org/doi/abs/10.1098/rstb.2017.0357 (дата обращения: 13.05.2019).

Noë, 2002 – Noë A. Is the Visual World a Grand Illusion // Journal of Consciousness Studies. 2002. Vol. 9. No. 5‒6. P. 1‒12.

O’Regan, 2011 – O’Regan J.K. Why red doesn’t sound like a bell: understanding the feel of consciousness. N. Y.: Oxford University Press, 2011. 211 pp.

O’Regan, Noë, 2001 – O’Regan J.K., Noë A. A sensorimotor account of vision and visual consciousness // Behavioral and Brain Sciences. 2001. Vol. 24. No. 5. P. 939‒973.

Prinz, 2012 – Prinz J. The conscious brain: how attention engenders experience. Oxford, UK: Oxford University Press, 2012. 416 pp.

Sperling, 1960 – Sperling G. Information available in brief visual presentations // Psychologi­cal Monographs: General and Applied. 1960. Vol. 74. No. 11. P. 1‒29.

Tononi, 2015 – Tononi G. Integrated Information Theory // Scholarpedia. 2015. Vol. 10. No. 1. URL: http://www.scholarpedia.org/article/Integrated_information_theory (дата обращения 13.05.2019).

Consciousness and cognitive mechanisms:
theoretical and empirical investigations (a review)

Mikhail A. Sushchin

Institute of Scientific Information for Social Sciences, Russian Academy of Sciences. 51/21 Nakhi­movsky av., Moscow, 117997, Russian Federation; e-mail: sushchin@bk.ru

This article is an analytical review of modern studies concerning the question of interrela­tion between consciousness and high-level cognitive mechanisms, which make possible re­port of experienced subjective phenomena. This question is one of the central questions in contemporary consciousness studies. Over the past few decades, it has attracted a lot of a tention of philosophers and scientists. The answer to this question determines the choice of a methodological strategy for the study of consciousness: in one case integrated into cogni­tive science with its standard methods, and in the other case emphasizing the special nature

Сущин М.А. Сознание и механизмы познания…

31

of the problem and requiring appropriate methods for its solution. The main conceptual ar­guments and empirical evidence are considered both in favor of the conception of phenome­nal consciousness and in favor of the conception of cognitive access. It is noted that cogni­tive theories of consciousness may encounter significant difficulties in explaining emotional experience which constitute a special type of conscious states. Nevertheless, it is empha­sized that due to their close integration with cognitive science in the foreseeable future cog­nitive theories of consciousness may turn out to be more fruitful both in theoretical terms and in the domain of practical applications, whereas the conception of phenomenal con­sciousness is in danger of being empirically untestable and thus not suitable for scientific research.

Keywords: consciousness, cognition, cognitive mechanisms, cognitive science, brain, per­ception, theory of global workspace

2.1.2 References

References

Anokhin, K.V. “Kody vavilonskoy biblioteki mozga” [Codes of the Babylonian library of the brain], V mire nauki, 2013, no. 5, pp. 82‒89. (In Russian)

Baars, B.J. A Cognitive Theory of Consciousness. New York: Cambridge University Press, 1988. 448 pp.

Block, N. “Consciousness, accessibility, and the mesh between psychology and neuro­science”, Behavioral and Brain Sciences, 2007, vol. 30, no. 5/6, pp. 481‒499.

Block, N. “On a confusion about a function of consciousness”, Behavioral and Brain Sci­ences, 1995, vol. 18, no. 2, pp. 227‒247.

Block, N. “Perceptual consciousness overflows cognitive access”, Trends in Cognitive Sci­ences, 2011, vol. 15, no. 12, pp. 567‒575.

Bronfman, Z.Z., Brezis, N., Jacobson, H., Usher, M. “We see more than we can report: ‘Cost free’ color phenomenality outside focal attention”, Psychological Science, 2014, vol. 25, no. 7, pp. 1394‒1403.

Chalmers, D.J. “Facing up to the problem of consciousness”, Journal of Consciousness Stu­dies, 1995, vol. 2, no. 3, pp. 200‒219.

Cohen, M.A., Dennett, D.C. “Consciousness cannot be separated from function”, Trends in Cognitive Sciences, 2011, vol. 15, no. 8, pp. 358‒364.

Cohen, M.A., Dennett, D.C., Kanwisher, N. “What is the bandwidth of perceptual experi­ence”, Trends in Cognitive Sciences, 2016, vol. 20, no. 5, pp. 324‒335.

Dehaene, S. Consciousness and the Brain: Deciphering How the Brain Codes Our Thoughts [E-book]. New York: Viking Press, 2014.

Dennett, D.C. “Are we explaining consciousness yet?”, Cognition, 2001, vol. 79, no. 1‒2, pp. 221‒237.

Haberman, J., Whitney, D. “Ensemble perception: Summarizing the scene and broadening the limits of visual processing”, in: From perception to consciousness: Searching with Anne Treis­man, ed. by J. Wolfe, L. Robertson. New York: Oxford University Press, 2011, pp. 339‒349.

Jackson-Nielsen, M., Cohen, M.A., Pitts, M.A. “Perception of ensemble statistics requires at­tention”, Consciousness and Cognition, 2017, vol. 18, pp. 149‒160.

James, W. Psikhologiya [Psychology]. M.: Akademicheskiy Proyekt; Gaudeamus, 2011. 318 pp. (In Russian)

Lamme, V.A.F. “Challenges for theories of consciousness: seeing or knowing, the missing in­gredient and how to deal with panpsychism”, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences, 2018, vol. 373, no. 1755 [https://royalsocietypublishing.org/doi/abs/10.1098/
rstb.2017.0344, accessed on 13.05.2019].

32

Эпистемология и когнитивные науки

Lau, H., Rosenthal, D. “Empirical support for higher-order theories of conscious awareness”, Trends in cognitive sciences, 2011, vol. 15, no. 8, pp. 365‒373.

Naccache, L. “Why and how access consciousness can account for phenomenal consciousness”, Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences, 2018, vol. 373, no. 1755 [https://royalsocietypublishing.org/doi/abs/10.1098/rstb.2017.0357, accessed on 13.05.2019].

Noë, A. “Is the Visual World a Grand Illusion”, Journal of Consciousness Studies, 2002, vol. 9, no. 5‒6, pp. 1‒12.

O’Regan, J.K. Why red doesn’t sound like a bell: understanding the feel of consciousness. New York: Oxford University Press, 2011. 211 pp.

O’Regan, J.K., Noë, A. “A sensorimotor account of vision and visual consciousness”, Beha­vioral and Brain Sciences, 2001, vol. 24, no. 5, pp. 939‒973.

Prinz, J. The Conscious Brain: How Attention Engenders Experience. Oxford, UK: Oxford University Press, 2012. 416 pp.

Sperling, G. “Information available in brief visual presentations”, Psychological Mono­graphs: General and Applied, 1960, vol. 74, no. 11, pp. 1‒29.

Sushchin, M.A. “Zritel’noye soznaniye, reprezentatsii i deystviya” [Visual consciousness, representations and actions], Filosofiya nauki i tekhniki, 2019, vol. 24, no. 1, pp. 100‒116. (In Rus­sian)

Tononi, G. “Integrated Information Theory”, Scholarpedia, 2015, vol. 10, no. 1 [http://
www.scholarpedia.org/article/Integrated_information_theory, accessed on 13.05.2019].

Философия науки и техники

2019. Т. 24. № 2. С. 33–42

УДК: 165.12

Philosophy of Science and Technology

2019, vol. 24, no. 2, pp. 33–42

DOI: 10.21146/2413-9084-2019-24-2-33-42

Д.В. Иванов

2.2 Экстернализм и теория расширенного сознания

Экстернализм и теория расширенного сознания

Иванов Дмитрий Валерьевич – доктор философских наук, ведущий научный сотрудник. Ин­ститут философии РАН. Российская Федерация, 109240, г. Москва, ул. Гончарная, д. 12, стр. 1; e-mail: ivdmitry@mail.ru

Статья посвящена анализу гипотезы расширенного сознания, обсуждение которой в последние два десятилетия было инспирировано статьей Э. Кларка и Д. Чалмерса «Расширенное сознание». Данная гипотеза исследуется в контексте экстерналистских теорий сознания, разрабатываемых в современной философии сознания и когнитивной науке. В работе рассматривается позиция активного экстернализма и отмечаются недо­статки аргумента в поддержку данной позиции, предложенного Кларком и Чалмерсом. Одновременно в работе демонстрируется, что культурно-историческая психология, раз­рабатываемая Л.С. Выготским, представляет собой альтернативный вариант обоснова­ния гипотезы расширенного сознания. Для обозначения позиции Выготского в статье вводится термин «активный социальный экстернализм». Данный термин помогает от­личить подход Выготского от защищаемого Кларком и Чалмерсом варианта экстер­нализма, в котором не уделяется внимания социальным формам развития психики, и от предложенного Т. Бёрджем социального экстернализма, в котором подчеркивалась лишь пассивная роль общества в формировании содержания ментальных состояний. В статье демонстрируется, каким образом активный социальный экстернализм Выгот­ского избегает проблем, встающих перед экстерналистскими подходами к объяснению сознания.

Ключевые слова: философия сознания, когнитивная наука, культурно-историческая психология, экстернализм, телесно-воплощенное познание, гипотеза расширенного сознания

Пытаясь понять природу сознания, многие философы занимают интерналист­скую позицию, согласно которой ментальные состояния локализованы в мозге. Однако если мы также придерживаемся антиредукционизма, т. е. полагаем, что, объясняя психические феномены, мы не должны редуцировать их к физическим

34

Эпистемология и когнитивные науки

или функциональным характеристикам мозга, то интернализм может оказаться препятствием на пути к натуралистическому пониманию сознания. В отличие от интернализма, экстернализм позволяет совместить натурализм и антиредук­ционизм в объяснении сознания.

Классическим вариантом экстернализма в философии сознания является экстернализм относительно ментального содержания, поддерживаемый ар­гументами Х. Патнэма и Т. Бёрджа [Putnam, 1973; Putnam, 1981; Burge, 1979]. Однако, отстаивая тезис о том, что содержание ментальных состояний зависит от случайных факторов внешней среды, этот вариант экстернализма не опро­вергает интернализм относительно самих ментальных состояний, которые по-прежнему мыслятся как внутренние психические состояния. Такого недостат­ка лишен вариант экстернализма, предложенный Э. Кларком и Д. Чалмерсом в 1998 г. и обозначенный ими как активный экстернализм [Clark, Chalmers, 2010]. Этот вид экстернализма поддерживает гипотезу расширенного созна­ния, согласно которой в формировании ментальных состояний принимает уча­стие не только наш мозг, но и объекты окружающей среды, благодаря которым сознание как бы расширяется за пределы организма.

Нужно отметить, что данная гипотеза уже долгое время обсуждается в психологии развития. Тезис о том, что социальные артефакты, орудия и зна­ки не просто способствуют формированию высших психических функций ре­бенка, но конституируют его когнитивные состояния, занимает центральное место в культурно-исторической психологии Л. С. Выготского. Цель статьи – показать, что подход Выготского к пониманию сознания является особым вариантом активного экстернализма, позволяющим преодолеть трудности, с которыми столкнулись Кларк и Чалмерс, защищая гипотезу расширенного сознания.

*   *   *

Экстернализм относительно ментального содержания не просто классиче­ский, как было сказано выше, но и самый популярный вариант экстернализма. Мысленные эксперименты, разработанные такими философами, как Х. Патнэм [Putnam, 1973; 1981] и Т. Бёрдж [Burge, 1979], убедили многих, что содержание ментальных состояний определяется не внутренними (физическими, функцио­нальными, психическими) факторами организма, а положениями дел окружаю­щей среды, в которую включен организм. В этих экспериментах нам предлага­ется представить контрфактическую ситуацию, при которой внутренние состояния субъекта остаются теми же самыми, а какой-нибудь элемент внеш­ней среды изменяется. Например, изменяется вода на планете – двойнике Зем­ли из мысленного эксперимента Патнэма или изменяется употребление поня­тия «артрит» в контрфактической ситуации, представленной Бёрджем. Попав в эти ситуации, субъект сохраняет все свои физические и функциональные ха­рактеристики, все свои предшествующие убеждения, однако из-за того, что окружающая среда изменилась, меняется и содержание его убеждений. Если убеждения субъекта о природе артрита были ложными в нашем мире, то они станут истинными в сообществе, где понятие артрит функционирует так, как

Иванов Д.В. Экстернализм и теория расширенного сознания

35

изначально предполагал субъект. Убеждения нашего физического, функцио­нального, психического двойника о воде на его планете будут иными только по­тому, что они будут об ином объекте, который внешне не отличим от воды с на­шей планеты.

Данная позиция совместима с определенным вариантом интернализма: принимая выводы Патнэма и Бёрджа, мы можем по-прежнему полагать, что сами ментальные состояния являются внутренними состояниями мозга. Одна­ко в таком случае зависимость содержания ментальных состояний от окружа­ющей среды начинает представляться как особая мистическая связь. По мне­нию Кларка и Чалмерса, недостаток классического экстернализма заключается в том, что внешние характеристики окружающей среды, которые выделялись в этом виде экстернализма, были пассивными, отдаленными от субъекта со­знательных состояний в каузально-историческом смысле. Кларк и Чалмерс пи­шут: «Когда я полагаю, что вода жидкая, и мой двойник полагает, что вода-двойник жидкая, внешние характеристики, ответственные за разницу наших убеждений, размещаясь на другом конце длинной каузальной цепи, являются удаленными и зависящими от истории взаимоотношений. Присутствующие же в настоящий момент характеристики обнаруживают свою нерелевантность: если я окажусь прямо сейчас поблизости от XYZ-жидкости (например, теле­портировавшись на Двойник Земли), из-за моей истории мои убеждения все еще будут об обычной воде. В этих случаях соответствующие внешние факто­ры будут пассивными» [Clark, Chalmers, 2010, p. 29].

В активном экстернализме характеристики окружающей среды являются активными, формируя здесь и сейчас когнитивные состояния. Организм и объ­ект окружающей среды создают спаренную систему, которая может рассмат­риваться как когнитивная система. Внешний объект в этой системе играет ак­тивную каузальную роль. Его удаление ведет к исчезновению определенного когнитивного процесса. Настаивая на том, что мы имеем дело именно с под­линными когнитивными процессами, Кларк и Чалмерс опираются на принцип соответствия: «Если, когда мы решаем определенную задачу, часть мира функ­ционирует как процесс, который, происходи он в голове, мы без промедления распознали бы как когнитивный процесс, то эта часть мира является (как мы утверждаем) частью когнитивного процесса» [ibid.].

Кларк и Чалмерс подкрепляют свои идеи мысленным экспериментом. Они предлагают рассмотреть ситуацию, когда наше поведение основывается на воспоминаниях. У Инги нет проблем с памятью. Когда она узнаёт, что в му­зее современного искусства будет интересная выставка, она вспоминает, что музей находится на 53-й улице, и направляется туда. У Отто болезнь Альцгей­мера. Он не может полагаться на свою биологическую память и постоянно ис­пользует записную книжку. Когда Отто узнаёт о выставке и решает на нее схо­дить, то обращается к своей записной книжке, чтобы узнать местоположение музея. И Инга, и Отто ведут себя одинаково, оба направляются в музей, по­скольку оба имеют желание посетить выставку и истинное убеждение, что му­зей расположен на 53-й улице. По мнению Кларка и Чалмерса, мы можем сделать вывод, что записная книжка Отто играет ту же роль, что и биологиче­ская память Инги. Это значит, что система человек–внешний объект в данном

36

Эпистемология и когнитивные науки

случае выполняет определенную когнитивную функцию и определенный пси­хический процесс расширяется в мир за счет внешнего объекта.

Критикуя Кларка и Чалмерса, оппоненты выдвинули ряд возражений [Menary (ed.), 2010]. Одно из них заключается в указании на совершение сто­ронниками теории расширенного сознания следующей ошибки. По мнению оппонентов, внешние объекты способны оказывать каузальное воздействие на наши когнитивные процессы. Однако это не значит, что данные объекты конституируют когнитивные процессы. Ошибкой будет рассматривать их та­ким образом, и именно эту ошибку каузации-конституирования совершают сторонники теории расширенного сознания.

Интересный ответ на это возражение был предложен С. Хёрли [Hurley, 2010], которая также придерживалась экстерналистской позиции в объяснении когнитивных процессов. С. Хёрли отметила, что оппозиция внешнего и внут­реннего, устанавливаемая экстернализмом и интернализмом, не тождественна различию каузации и конституирования. Думать иначе означает совершать ошибку предвосхищения основания. Оппоненты гипотезы расширенного со­знания должны доказать, что внешние объекты не могут участвовать в консти­туировании когнитивных процессов, а не утверждать это, исходя из того, что данные объекты являются чем-то внешним по отношению к организму. По мнению Хёрли, рассматриваемый вопрос не может быть решен априори. Вопрос о легитимности экстернализма – это вопрос о том, насколько успешно в каждом конкретном случае предлагаемое объяснение, а не о том, имеется ли метафизический критерий, который заранее нам скажет, что может быть ко­гнитивным процессом, а что – нет. Замечание Хёрли справедливо, однако оно означает, что сторонники интернализма могут не принимать экстерналистские эмпирические объяснения тех или иных процессов, пока у них имеется свой вариант их объяснения.

По-видимому, чтобы опровергнуть интернализм, необходимо предложить объяснение таким эмпирическим примерам когнитивных процессов, которые не вписываются в рамки интерналистской парадигмы. Для этого необходимо показать, что внешние объекты не просто являются частью какого-то конкрет­ного психического процесса, но участвуют в конституировании нового типа психических функций. Причем психические функции должны рассматривать­ся как имплементированные особым образом в организме, т. е. имеющие кон­кретное телесное воплощение.

Основной недостаток мысленного эксперимента Кларка и Чалмерса со­стоит в том, что он опирается на принцип соответствия, который, по сути, поддерживает функционалистскую парадигму, лежащую в основе классиче­ской когнитивной науки. В контексте данной парадигмы ментальные состоя­ния отождествляются с абстрактными функциональными состояниями, кото­рые могут быть реализованы на любых носителях. Поэтому Кларк и Чалмерс фактически защищают не теорию расширенного сознания, а классический функционализм. Ведь если мы отождествляем ментальные состояния с функ­циональными состояниями, не зависящими от конкретной биологической специфики организма, то, очевидно, из этого следует теория расширенного со­знания, т. е. возможность реализации данных состояний с помощью внешних

Иванов Д.В. Экстернализм и теория расширенного сознания

37

для организма объектов. Однако, как отмечают критики Кларка и Чалмерса, память как биологический феномен отличается от памяти, обсуждаемой в их мысленном эксперименте. Отличия обусловлены тем, что естественная па­мять является телесно-воплощенной психической функцией. Пытаясь помыс­лить эту функцию в отрыве от конкретных механизмов ее имплементации, мы утрачиваем многие ключевые характеристики, свойственные биологиче­ской памяти. Парадоксально, но когда сторонники классической когнитивной науки критикуют теорию расширенного сознания, они высказывают аргумен­ты, которые можно использовать для обоснования когнитивной науки, ориен­тированной на исследование телесно-воплощенных когнитивных процессов. Напротив, когда такой сторонник исследования телесно-воплощенного позна­ния, как Кларк, отстаивает теорию расширенного сознания, он, по существу, апеллирует к принципам, на которых базируется классическая когнитивная наука.

Однако допустим, что предложенная интерпретация мысленного экспери­мента Кларка и Чалмерса неверна и в нем рассматривается пример телесно-воплощенной психической функции, в механизме реализации которой один из элементов заменяется на внешний объект. Тогда нужно признать, что ими разбирается, скорее, конкретный пример такой психической функции, как па­мять, не позволяющий сделать выводы о памяти как типе психических функ­ций, имплементированных определенным образом в организмах. Из экспери­мента не следует, что сущностное определение памяти должно включать упоминание влияния каких-либо внешних объектов. Ситуацию с Отто пра­вильнее интерпретировать как пример улучшения деградирующей психиче­ской функции. Аналогичным образом мы считаем очки средством, улучшаю­щим зрительное восприятие, но не конституирующим его. Упоминание роли очков не входит в сущностное определение зрительного восприятия.

Еще один недостаток обсуждаемого мысленного эксперимента заключает­ся в том, что он не позволяет увидеть подлинную возможность для обоснова­ния активного экстернализма. Вместо того чтобы анализировать отдельные примеры, где, как нам кажется, внешние объекты влияют на психические функции, следовало бы рассмотреть, как в онтогенезе организма формируются новые психические функции, которые не могли бы существовать без интерак­ции объекта и организма. В эксперименте Кларка и Чалмерса только Отто вы­ступает в качестве субъекта с расширенным сознанием. Это препятствует по­ниманию того, что сознание Инги также может быть примером расширенного сознания. Такое расширение могло бы обеспечиваться языком, знаками, дру­гими социальными артефактами, манипулирование с которыми осваивается в раннем детстве.

Подобный альтернативный подход к обоснованию теории расширенного сознания был выработан в 1920‒1930-х гг. – задолго до того, как в философии когнитивной науки начались дебаты относительно гипотезы расширенного со­знания, инспирированные статьей Кларка и Чалмерса. Этот подход мы нахо­дим в культурно-исторической психологии Л.С. Выготского. Несомненно, предложенное Выготским понимание психических процессов следует охарак­теризовать как экстерналистское. Вот что пишет Выготский:

38

Эпистемология и когнитивные науки

Таким образом, мы приходим к выводу, что операция употребления знака, стоящая в начале развития каждой из высших психических функций, по необходимости носит в первое время характер внешней деятельности. Знак вначале, как правило, есть внешний вспомогательный стимул, внеш­нее средство автостимуляции. Это обусловлено двумя причинами: во-пер­вых, происхождением этой операции из коллективной формы поведения, которая всегда принадлежит к сфере внешней деятельности, и, во-вторых, примитивными законами индивидуальной сферы поведения, которая в сво­ем развитии еще не оторвалась от внешней деятельности, еще не эмансипи­ровалась от наглядного восприятия и внешнего действия (например, на­глядное, или практическое, мышление ребенка). Законы же примитивного поведения гласят, что ребенок раньше и с большой легкостью овладевает внешней деятельностью, чем ходом внутренних процессов [Выготский, 1984, с. 16‒17].

Обсуждая мысленные эксперименты в поддержку экстернализма, Хёрли отмечала, что важная особенность экспериментов вообще и мысленных экспе­риментов в частности – обоснование зависимости определенных изменений в исследуемом объекте от какого-либо параметра. Такое обоснование можно получить, демонстрируя, что именно варьирование данного параметра при со­хранении остальных параметров неизменными приводит к изучаемым измене­ниям объекта. Подобным образом, например, выглядит обоснование экстерна­лизма в мысленных экспериментах Патнэма и Бёрджа, показывающих, как меняется содержание ментальных состояний в зависимости от изменения окружающей среды, притом что все внутренние состояния организма остают­ся теми же самыми.

Этому же условию удовлетворяют эксперименты Выготского. В них мы видим, что внешняя речь ребенка не просто является сопутствующим элемен­том практического интеллекта, но ответственна за формирование данной ко­гнитивной способности. Воздействуя на речевое поведение ребенка, мы мо­жем наблюдать изменение у него соответствующих когнитивных процессов. Выготский, в частности, пишет:

Первое же наблюдение за ребенком в экспериментальной ситуации, сходной с ситуацией, в которой Келер наблюдал практическое применение орудия обезьянами, показывает, что ребенок не просто действует, пытаясь достичь цели, но одновременно говорит. Речь, как правило, возникает у ре­бенка спонтанно и длится почти непрерывно на протяжении всего экспери­мента. Она проявляется с большим постоянством и усиливается всякий раз, когда ситуация становится более трудной и цель оказывается не столь легко достижимой. Попытки помешать ей (как показали эксперименты нашего сотрудника Р.Е. Левиной) или ни к чему не приводят, или останавливают действие, сковывая все поведение ребенка [там же, с. 22].

Исследуя природу практического интеллекта, Выготский, по сути, демон­стрирует, что данная когнитивная функция является спаренной системой, об­разованной организмом и таким внешним социальным феноменом, как речь. В этой системе речь играет активную каузальную роль в формировании прак­тического интеллекта ребенка, ее исчезновение ведет к нарушению всего ко­гнитивного процесса. Поскольку принцип каузальной спаренности лежит

Иванов Д.В. Экстернализм и теория расширенного сознания

39

в основе активного экстернализма, постольку подход Выготского вполне мо­жет быть рассмотрен как вариант данной теории.

Говоря о каузальной спаренности действия и речи, Выготский использо­вал термин «синкретизм действия». Анализ эмпирических ситуаций проявле­ния этого синкретизма показывает, что ребенок, решая поставленные перед ним задачи, одновременно использует слова как орудия, как внешние объекты, с помощью которых можно повлиять на ситуацию:

В ряде экспериментов мы наблюдали, как ребенок, видя безнадеж­ность своих попыток, обращается прямо к предмету деятельности, к цели, прося ее приблизиться к нему или опуститься, в зависимости от условий задачи. Здесь мы видим смешение речи и действия того же лица. С таким смешением часто сталкиваешься, когда ребенок, производя действия, раз­говаривает с объектом, обращаясь со словами так же, как с палкой [Выгот­ский, 1984, с. 32].

В приведенном примере мы видим, что индивидуальные действия ребен­ка, по сути, оказываются действиями кооперации и речь способствует реали­зации этих действий. Наиболее заметным это становится, когда ребенок для решения задачи пытается контролировать поведение другого человека. В экс­периментах Выготский не раз наблюдал следующие ситуации: «После того как ребенок провел ряд разумных и взаимосвязанных действий, которые долж­ны помочь ему успешно разрешить предложенную задачу, вдруг, наткнувшись на трудность в реализации своего плана, резко обрывает попытки и обращает­ся к экспериментатору с просьбой подвинуть объект ближе и таким образом дать ему возможность выполнить задание» [там же, с. 31].

Синкретизм действия и действия кооперации являются ключом к обосно­ванию теории расширенного сознания с позиции культурно-исторической пси­хологии Выготского. Согласно Выготскому, «ребенок, сознательно включая действия другого лица в свои попытки решить задачу, начинает не только пла­нировать свою деятельность в голове, но и организовывать поведение взрос­лого в соответствии с требованиями задачи. <…> Контроль над поведением другого человека в данном случае становится необходимой частью всей прак­тической деятельности ребенка» [там же]. Существенный сдвиг в развитии ре­бенка происходит тогда, когда он вместо того, чтобы обратиться к эксперимен­татору, обращается к самому себе. В этот момент его речь превращается из интерпсихической в интрапсихическую функцию [там же, с. 32]. Данный процесс в психологии Выготского обозначается важным термином «интерна­лизация». Процесс интернализации можно представить как переход от внеш­ней речи к внутренней через эгоцентрическую речь. Внешняя речь является социальной речью, ее функция заключается в обращении к взрослому за помо­щью. Эгоцентрическая речь представляет собой примитивное мышление вслух и уже позволяет ребенку регулировать собственное поведение. На этапе внутренней речи мышление ребенка более не сопровождается проговаривани­ем собственных действий вслух.

На стадии эгоцентрической речи ребенок формирует в дополнение к сти­мулам окружающей среды второй уровень стимулов, им оказывается знаковая реальность. Отныне взаимодействие ребенка с миром опосредовано знаками,

40

Эпистемология и когнитивные науки

благодаря чему он приобретает относительную свободу от непосредственных стимулов окружающей среды. Выготский так пишет об этом:

Поведение обезьяны, описанное Келером, ограничено манипулировани­ем животного в непосредственно данном зрительном поле, тогда как реше­ние практической проблемы ребенком, способным говорить, в значительной степени отдаляется от натурального поля. Благодаря планирующей функции речи, направленной на собственную деятельность, ребенок создает рядом со стимулами, доходящими до него из среды, другую серию вспомогатель­ных стимулов, стоящих между ним и средой и направляющих его поведение. Именно благодаря созданному с помощью речи второму ряду стимулов пове­дение ребенка поднимается на более высокий уровень, обретая относитель­ную свободу от непосредственно привлекающей ситуации, и импульсивные попытки преобразуются в планируемое, организованное поведение [Выгот­ский, 1984, с. 24‒25].

Помимо практического интеллекта, отвечающего за организованное, спла­нированное поведение, трансформацию претерпевают и такие психические функции, как восприятие, внимание, память. Выготский следующим образом описывает трансформации каждой из этих функций.

Восприятие: «Ребенок, давая отчет о предложенной картинке, не просто вербализует полученные им натуральные восприятия, выражая их в несовер­шенной словесной форме; речь расчленяет его восприятие, выделяет из це­лостного комплекса опорные пункты, вносит в восприятие анализирующий момент и тем заменяет натуральную структуру рассматриваемого процесса сложной, психологически опосредованной» [там же, с. 41].

Внимание: «С помощью индикативной функции слов, которую мы уже от­метили выше, он начинает руководить своим вниманием, создавая новые структурные центры воспринимаемой ситуации, изменяя тем самым, по удач­ному выражению Г. Кафки, не степень ясности той или иной части восприни­маемого поля, а его центр тяжести, значимость отдельных его элементов, вы­деляя все новые и новые фигуры из фона и тем самым бесконечно расширяя возможность руководства действием своего внимания» [там же, с. 47].

Память: мнемическая «операция выходит здесь и за пределы естествен­ных, внутрикортикальных процессов, включая в психологическую структуру и элементы среды, которые начинают использоваться как активные агенты, управляющие извне психическим процессом» [там же, с. 61].

Выготский обозначает перечисленные функции термином «высшие пси­хические функции». Их особенность заключается в том, что они 1) являются продуктом исторического, социального развития людей; 2) конституируются знаковой реальностью, благодаря которой взаимодействие индивидов с миром приобретает опосредованный характер; 3) позволяют индивиду контролиро­вать собственное поведение, обеспечивая тем самым приспособление к окру­жающей среде. По сути, данные когнитивные процессы представляют собой новый тип психических функций, свойственный человеку и являющийся ре­зультатом не биологической, а социальной эволюции психики.

Резюмируя, можно отметить, что предложенный Выготским подход к по­ниманию возникновения высших психических функций в онтогенезе индивида

Иванов Д.В. Экстернализм и теория расширенного сознания

41

удовлетворяет основным критериям обоснования теории расширенного созна­ния. Акцент, который Выготский делает на социальной форме развития психи­ки, позволяет охарактеризовать его позицию как активный социальный экс­тернализм. Подобное обозначение помогает отличить подход Выготского и от защищаемого Кларком и Чалмерсом экстернализма, в котором не уделяется внимания социальным формам развития психики, и от предложенного Бёр­джем социального экстернализма, в котором подчеркивалась лишь пассивная роль общества в формировании содержания ментальных состояний.

Обсуждая аргумент Кларка и Чалмерса, Р. Менари предложил рассматривать его как относящийся к первой волне аргументов в поддержку теории расширен­ного сознания. Аргументы первой волны основываются на принципе соответ­ствия, подчеркивающем функциональную идентичность внешних и внутренних составляющих когнитивных процессов. Менари справедливо отмечает, что апел­ляции к данному принципу не достаточно, чтобы обосновать теорию расширен­ного сознания. Вторая волна аргументов, по его мнению, основывается на прин­ципе дополнительности, который допускает радикальную нетождественность внешних и внутренних объектов, формирующих ментальные состояния.

Менари характеризует аргументы второй волны как ориентированные на когнитивную интеграцию. Их цель объяснить, как внешние и внутренние аспекты когнитивных процессов конституируют единое целое. Менари пишет: «Основная цель моего аргумента показать, что недостаток аргументов в поль­зу расширенного сознания ведет нас к пониманию когнитивной сферы (и со­знания) в качестве гибрида, включающего как внутренние, так и внешние про­цессы, и аргументы в пользу интеграционного понимания показывают нам, как телесные внутренние и внешние процессы взаимодействуют друг с другом в процессе выполнения когнитивных задач» [Menary (ed.), 2010, p. 228]. Под­ход к пониманию природы когнитивных процессов, разработанный Выгот­ским, вполне мог бы быть основанием, поддерживающим аргументы второй волны в пользу теории расширенного сознания.

2.2.1 Список литературы

Список литературы

Выготский, 1984 – Выготский Л.С. Орудие и знак в развитии ребенка // Выгот­ский Л.С. Собрание сочинений: в 6 т. Т. 6. М.: Педагогика, 1984. С. 5‒90.

Burge, 1979 – Burge T. Individualism and the Mental // Midwest Studies in Philosophy. 1979. No. 4. P. 73‒121.

Clark, Chalmers, 2010 – Clark A., Chalmers D. The Extended Mind // The Extended Mind / Ed. by R. Menary. Cambridge: MIT Press, 2010. P. 27‒42.

Hurley, 2010 – Hurley S. The Varieties of Externalism // The Extended Mind / Ed. by R. Menary. Cambridge: MIT Press, 2010. P. 101‒154.

Menary, 2010 – Menary R. Cognitive Integration and the Extended Mind // The Extended Mind / Ed. by R. Menary. Cambridge: MIT Press, 2010. P. 227‒243.

Menary (ed.), 2010 – The Extended Mind / Ed. by R. Menary. Cambridge: MIT Press, 2010. 392 p.

Putnam, 1973 – Putnam H. Meaning and Reference // The Journal of Philosophy. 1973. Vol. 70. No. 19. P. 699‒711.

Putnam, 1981 – Putnam H. Reason, Truth, and History. Cambridge: Cambridge University Press, 1981. 236 p.

42

Эпистемология и когнитивные науки

Externalism and the theory of extended mind

Dmitry V. Ivanov

Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences. 12/1 Goncharnaya Str., Moscow, 109240, Rus­sian Federation; e-mail: ivdmitry@mail.ru

The paper deals with the hypothesis of extended mind. In the last two decades the discussion of this hypothesis was inspired by Clark and Chalmers’ paper “The Extended Mind”. This hypothesis is explored within the context of externalist theories, developed in contemporary philosophy of mind and cognitive science. The paper examines the position of active exter­nalism and shows the shortcomings of the argument in support of this position, proposed by Clark and Chalmers. At the same time, the work demonstrates that the cultural-historical psychology developed by Vygotsky is an alternative way to support the hypothesis of ex­tended mind. It is proposed to designate the position of Vygotsky by the term “active social externalism”. This term helps us to distinguish Vygotsky’s approach from active externa­lism, defended by Clark and Chalmers, that does not pay attention to the social forms of de­velopment of cognition, and from Burge’s social externalism, that emphasized only the pas­sive role of society in the formation of the content of mental states. The paper demonstrates how Vygotsky’s active social externalism avoids the problems faced by other externalist ap­proaches to the explanation of mind. The paper follows R. Menary’s suggestion to distin­guish two waves of arguments in support of the extended mind hypothesis. It concludes with the thesis that Vygotsky’s approach to understanding the nature of cognitive processes could very well be the basis for defending second-wave arguments in favor of the extended mind hypothesis.

Keywords: philosophy of mind, cognitive science, cultural-historical psychology, externa­lism, embodied cognition, hypothesis of extended mind

2.2.2 References

References

Burge, T. “Individualism and the Mental”, Midwest Studies in Philosophy, 1979, no. 4. pp. 73‒121.

Clark, A., Chalmers, D. “The Extended Mind”, in: The Extended Mind, ed. by R. Menary. Cambridge: MIT Press, 2010, pp. 27‒42.

Hurley, S. “The Varieties of Externalism”, in: The Extended Mind, ed. by R. Menary. Cam­bridge: MIT Press, 2010, pp. 101‒154.

Menary, R. “Cognitive Integration and the Extended Mind”, in: The Extended Mind, ed. by R. Menary. Cambridge: MIT Press, 2010, pp. 227‒243.

Putnam, H. “Meaning and Reference”, The Journal of Philosophy, 1973, vol. 70, no. 19, pp. 699‒711.

Putnam, H. Reason, Truth, and History. Cambridge: Cambridge University Press, 1981. 236 pp.

The Extended Mind, ed. by R. Menary. Cambridge: MIT Press, 2010. 392 pp.

Vygotsky, L.S. “Orudie i znak v razvitie rebenka” [Tool and Sign in the Development of the Child], in: L.S. Vygotsky, Sobranie sochinenii [The Collected Works], Vol. 6. Moscow: Peda­gogika Publ., 1984, pp. 5‒90. (In Russian)

Философия науки и техники

2019. Т. 24. № 2. С. 43–52

УДК: 168

Philosophy of Science and Technology

2019, vol. 24, no. 2, pp. 43–52

DOI: 10.21146/2413-9084-2019-24-2-43-52

От редакции

Автор этой статьи – Анатолий Ильич Ракитов (1928‒2019) – немного не дожил до ее публикации. Анатолий Ильич был известным человеком: доктором философских наук, профессором, заслуженным деятелем науки РФ, одним из самых крупных в на­шей стране специалистов в области философии и методологии науки и техники. Он опубликовал множество книг и статей по этой тематике, специально исследовал возможности применения информационного подхода в эпистемологии и философии науки, ввел в оборот понятие «компьютерная революция в философии». Он в течение многих лет работал в ИНИОН РАН, где несколько десятилетий руководил Отделом фи­лософии, а затем трудился главным научным сотрудником. Он создал и возглавил Центр информатизации, социально-технологических исследований и науковедческого анализа: ИСТИНА. В первой половине 1990-х гг. Анатолий Ильич вел активную поли­тическую деятельность, являясь советником Б.Н. Ельцина по вопросам научно-техни­ческой политики, а затем заместителем руководителя Администрации Президента РФ. Это был незаурядный человек, обладавший многими талантами: исследователя, популя­ризатора, организатора и политика.

А.И. Ракитов

2.3 Философия и NBIC

Философия и NBIC

Ракитов Анатолий Ильич – доктор философских наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ. Институт научной информации по общественным наукам РАН. Российская Федерация, 117218, г. Москва, ул. Кржижановского, д. 15, корп. 2; e-mail: rakit1@yandex.ru

По мере своего исторического развития общество, его культура и цивилизационные формы все в большей степени детерминируются структурой, содержанием и динами­кой господствующих в нем технологий. С конца XX и в первой четверти XXI в. на пе­редний план в глобальном масштабе выдвигаются детерминированные современной наукой нано-, био-, инфо-когнитивные технологии (NBIC). Они оказывают решающее влияние на модернизацию промышленности, сельского хозяйства, государственный

44

Эпистемология и когнитивные науки

и коммерческий менеджмент, образование, сами научные исследования, организацию быта и профилирующих форм культуры. По-новому ставится вопрос о целенаправлен­ном «усовершенствовании» и модернизации самого человека (проблемы евгеники и трансгуманизма). В связи с этим изменяются содержание и методы философского осмысления самой социальной реальности, происходят радикальные трансформации содержания естественно-научного и гуманитарно-антропологического понимания объ­ективности. Результаты, получаемые в исследованиях по философии и методологии науки и техники, становятся все менее абстрактными, возрастает их практическая зна­чимость, и они зачастую включаются в ткань решений, принимаемых на уровне госу­дарственной и корпоративной научно-технологической политики.

Ключевые слова: NBIC, нано-, био-, инфо-, когнитивные технологии, технологическая детерминация общественного развития, радикальная модернизация промышленности, сельского хозяйства, здравоохранения, «усовершенствование» человека, евгеника, трансгуманизм, научно-технологическая политика

Банальные истины не лишаются своего смысла от того, что они банальные. Одним из таких утверждений, распространенных в научной, околонаучной и публицистической литературе, является мысль о том, что мы живем в пере­ходном обществе. В трудах экономистов, социологов и футурологов речь часто идет о новом общественном укладе, радикальных, качественных, суперрево­люционных изменениях в жизни всего человечества. Глубинную основу этих изменений часто маркируют аббревиатурой NBIC1. О том, что она означает, я как раз и собираюсь поговорить в этой статье.

Создатель и председатель Всемирного экономического форума профессор Клаус Шваб утверждает, что эти изменения возникают на основе происходящей сейчас четвертой промышленной революции, а в статье «Википедии», разъясня­ющей, что такое NBIC, утверждается, что эта конвергенция технологий, осно­ванная на достижениях науки, составляет «гипотетическое ядро 6-го технологи­ческого уклада» [NBIC-конвергенция, web].

Стадию развития экономики и социума с момента, когда в середине про­шлого века в глобальном масштабе начались радикальные социально-экономи­ческие, политические, общекультурные и цивилизационные изменения, многие крупные мыслители стали называть по-разному: постиндустриальное обще­ство, общество знаний, общество образования, информационное общество. Я в одной из своих недавних статей предложил термин «постинформационное общество» [Ракитов, 2016]. Увы, ни одно из этих наименований не охватывает полностью суть происходящих изменений и не проникает глубже внешних контуров. Самое, пожалуй, настораживающее – это то, что в этом хоре разных голосов почти не слышно современных философов.

Недавно, просмотрев оглавление нескольких номеров различных фило­софских журналов, я выяснил, что они наполнены десятками неплохих, иногда даже хороших статей о великих умах прошлого, о проблемах, волновавших эти умы сотни, а иногда и тысячи лет назад. Однако место, которое должны были бы занимать философские исследования современных и перспективных


Ракитов А.И. Философия и NBIC

45

изменений, связанных с быстрым развитием NBIC, как правило, остается незаполненным. Здесь я попытаюсь хотя бы немного исправить это упущение.

Еще 20‒25 лет назад, что для истории срок небольшой, этот термин не фи­гурировал в текстах публицистов, экономистов, ученых, деятелей образования и политиков, тем более его нельзя было найти в трудах современных филосо­фов. Расширение смыслового поля, в котором применяется термин «NBIC-конвергенция», было осуществлено в 2002 г. в Америке Михаилом Роко и Уиль­ямом Бейнбриджем [Прайд, Медведев, 2008]. Так что же представляет собой это понятие? «NBIC-конвергенция» фиксирует интереснейшее, с точки зрения философии науки и техники, явление – органический (а не внешний чисто ме­ханический) синтез четырех научно фундированных технологий: (N – нано; B – био; I – информационные; C – когнитивистика).

В прошлом, вплоть до глубокой древности, различные технологии часто взаимодействовали между собой, но органического слияния, т. е. процесса, ко­гда одна технология не могла существовать без другой, как правило, не было. Сущность нанотехнологий состоит в манипулировании наноразмерными объ­ектами и созданием из них наноразмерных же артефактов (нанометр = 10−9 метра). Артефакты такого микроскопического размера имеют различное применение: из них делаются лекарства, диагностическая медицинская ап­паратура, некоторые медицинские имплантаты, внедряемые (когда это нужно и когда удается) в организмы животных и даже человека. Они используются при изготовлении некоторых деталей и механизмов в сфере информационных технологий и т. д.

Как правило, во всех значимых случаях нанотехнологии функционируют на базе информационных технологий, например, с помощью 3D-печати, что позволяет синтезировать не только фармакологические продукты, но даже со­здавать детали машин, крупные механизмы, продукты питания, донорские ор­ганы и т. д.

Во второй половине и особенно ближе к концу XX в. в научной, около­научной и особенно научно-фантастической литературе было модно говорить о том, как радикально изменят мир информационные технологии, благодаря созданию искусственного интеллекта (ИИ), искусственного суперинтеллекта (ИСИ) и универсального человекоподобного интеллекта (УЧИ), превосходя­щих человеческий разум и целиком интеллектуализированных роботов и авто­матов. Утверждалось даже, что системы таких роботов и автоматов сделают человечество ненужным, ибо они смогут выполнять все интеллектуальные и практические операции, которые сейчас выполняют люди. Но вот влияние нанотехнологий на жизнь общества в целом и на каждого человека в отдель­ности долгое время недооценивалось. А между тем знаменитый британский писатель-фантаст Артур Кларк, который широко цитируется в современной околонаучной литературе, не так уж давно утверждал: «2040 год: будет усо­вершенствован “универсальный репликатор”, основанный на нанотехнологи­ях; может быть создан объект любой сложности при наличии сырья и инфор­мационной матрицы. Бриллианты и деликатесная еда могут быть сделаны в буквальном смысле слова из грязи. В результате за ненадобностью исчезнут промышленность и сельское хозяйство, а вместе с ними и недавнее изобретение

46

Эпистемология и когнитивные науки

человеческой цивилизации – работа. После чего последует взрывное развитие искусств, развлечений, образования» [цит. по: Головин, web].

Здесь я считаю полезным несколько отвлечься от основной темы статьи и добавить следующее. Человечеству на протяжении многих десятков и даже сотен тысяч лет для поддержания своего существования приходилось зани­маться тяжелым трудом, выполнять работы, требующие большой затраты фи­зических и умственных сил. Поэтому вполне естественно, что за последние тысячелетия, когда сложились великие культуры и цивилизации осевого вре­мени, многие мыслители разных стран и народов стали выдвигать теории о наступлении эпохи всеобщей свободы, когда человек избавится от тяжелой работы и, пожалуй, работы вообще. А. Кларк в приведенной цитате говорит, что это будет время, когда все духовные силы людей будут направлены на раз­влечения, искусство и образование.

В различных модификациях теории марксизма, оказывавших и еще про­должающих оказывать определенное влияние на социальные процессы в ряде стран, утверждалось, что конечной целью человечества должно стать осво­бождение от тяжелого и изнурительного труда и достижение благополучия и свободы. Это, по мнению теоретиков марксизма, позволит людям заниматься духовным творчеством, посвящать себя развлечениям, искусству и образова­нию, да и вообще значительную часть времени тратить на интеллектуальную деятельность: науку, изобретения и т. д. Здесь следует заметить, что далеко не все люди способны заниматься духовным творчеством и интеллектуальной деятельностью, как точно так же далеко не все способны работать с инноваци­онными технологиями в сфере образования.

Высшая интеллектуальная и духовная деятельность, по моему убежде­нию, удел немногих, как и не все способны создавать что-нибудь ценное и ин­тересное в сфере искусства и развлечений. Поэтому вопрос, кому и зачем ну­жен основанный на грядущих достижениях нанотехнологий и заполненный сплошными развлечениями, художественным творчеством и образованием мир, нуждается в продуманном философском обсуждении.

Еще более непростой является проблема с эффективностью, значимостью и обещаемыми грандиозными достижениями в области современных био­технологий. Вообще говоря, люди давно занимаются биотехнологиями. Чело­вечество после перехода от присваивающей и собирательной деятельности к земледельческой и скотоводческой постоянно совершенствовало эти виды производства, проводя определенные работы по селекции и выведению наибо­лее урожайных видов сельскохозяйственных растений, наиболее выгодных по­род домашних животных, но это происходило крайне медленно.

В Новое время с началом применения химических удобрений, в связи с совершенствованием методов селекции и гибридизации сельскохозяйствен­ных животных и растений роль биотехнологий в сельском хозяйстве, произ­водстве продуктов питания и здравоохранении существенно возросла.

«Процесс производства, – писал в свое время Маркс, – всё более выступа­ет не как подчиненный непосредственному мастерству рабочего, а как техно­логическое применение науки» [Маркс, 1980, с. 214]. Данное утверждение целиком относится и к биотехнологиям. Если нанотехнологии в основном

Ракитов А.И. Философия и NBIC

47

опираются на достижения физики, то биотехнологии представляют собой син­тез, конвергенцию ряда биологических, химических и физических дисциплин, таких как: органическая и неорганическая химия, генетика, молекулярная био­логия, биохимия, эмбриология и клеточная биология, а также прикладных дисциплин – информационные технологии и робототехника.

Во второй половине XX и особенно в XXI в. стала формироваться новая научно-инженерная дисциплина – генная инженерия. Ее задачей является ис­пользование достижений биотехнологий для модификации уже существую­щих и даже создания новых живых организмов и их фрагментов. Особенно впечатляющими являются попытки «усовершенствования» человека.

Уже давно некоторые философы, врачи, ученые и даже богословы, в отли­чие от ортодоксальных интерпретаторов Библии, считали, что Бог создал че­ловека не вполне совершенным. В самом деле, как Бог и воплощенное в нем абсолютное добро могли допустить, что Каин, сын Адама и Евы, мог убить родного брата Авеля.

Вся история человечества, известная нам, свидетельствует, что люди со­вершали не только злые, но и вредные, просто бессмысленные поступки, при­носившие им и в индивидуальном, и в социальном планах много вреда. Если так, то нельзя ли «усовершенствовать» человека? Сделать его умнее, добрее, здоровее, превратить в долгожителя и даже добиться бессмертия, а также на­делить его даром прямого духовного общения, возможностью передачи мысли без использования языка или материальных артефактов.

В конечном счете размышления подобного рода привели к возникновению евгеники и трансгуманизма, то есть некоторых интеллектуальных течений, цель которых – создание более совершенного человека и даже изменение са­мого общества средствами генной инженерии, целиком опирающейся на до­стижения биотехнологий.

К числу важнейших и наиболее популярных целей евгеники и трансгума­низма относятся:

- улучшение умственных способностей человека путем воздействия на нейрофизиологическую и клеточную структуру мозга при помощи биоло­гических и химических инструментов, а также посредством постоянного взаи­модействия человеческого мозга с вычислительными информационно-техно­логическими устройствами;

- победа над старением людей;

- подготовка условий для криогенной заморозки живого человека и его мозга, чтобы по прошествии многих лет, когда наука и техника это позволят сделать, разморозить и обеспечить продление жизни, а может быть и бессмер­тие;

- создание новых методов репродукции (пробирочная эмбриология), стремящихся к тому, чтобы эмбрион человека развивался не в теле матери, а в искусственно созданных устройствах, позволяющих формировать челове­ческий зародыш с заранее заданными свойствами;

- наконец, создание безгендерного общества, в котором не будет поло­вых различий между людьми, исчезнут соответствующие органы и выполняе­мые ими процессы. При этом, конечно, изменится не только биологическая

48

Эпистемология и когнитивные науки

и психологическая структура человека, но и культура, все культурные ценно­сти, а многие исторические процессы и феномены будут казаться генно-моди­фицированным людям просто не имеющими смысла.

В романе М. Горького «Жизнь Клима Самгина» описывается эпизод, когда одна из героинь после первого в жизни сексуального контакта испытывает страшное разочарование и спрашивает своего партнера: «И это то, ради чего погибли Ромео и Джульетта?» Но ведь именно гендерные отношения открыва­ют сюжетную линию «Илиады» Гомера, они организуют фабулу «Анны Каре­ниной», «Мастера и Маргариты» и большинства произведений литературы, особенно поэзии, живописи, крупных музыкальных произведений, а также ле­жат в основе обычных бытовых отношений, на которых строятся и распадают­ся семьи во всех известных нам культурах и цивилизациях.

Здесь будет уместно задать вопрос: «Кому и зачем нужны генно-модифи­цированные организмы?» Если говорить о генно-модифицированных растени­ях и животных, то ответ на вопрос «зачем это нужно?» лежит как бы на поверх­ности. Генно-модифицированные организмы (ГМО) дают больший урожай, животные становятся крупнее, прибавляют в весе и т. д.

В середине XX в. один американский фермер мог прокормить 19 человек, к началу же XXI в результате применения ГМО уже около 155 человек [Пан­чин, 2016, с. 26‒27].

Теперь я считаю полезным остановиться на проблеме информационных технологий и всеобщей цифровизации, поскольку эти технологии входят в со­став НБИК-конвергенции и играют в ней, пожалуй, главенствующую роль.

Информационные технологии не только в человеческом обществе, но и в природе вообще отнюдь не новинка. Знаменитый энтомолог, лауреат Но­белевской премии К. фон Фриш и многие другие доказали, что интенсивные процессы выработки, передачи, переработки и использования информации являются необходимой составляющей в жизнедеятельности не только выс­ших, но и низших животных. Прекрасным подтверждением сказанного явля­ются знаменитые, изучавшиеся Фришем и другими энтомологами, танцы пчел, с помощью которых опытные насекомые передавали молодым, только что вылупившимся пчелам информацию о месторасположении медоносных полей. Однако никакой искусственно созданной информационной технологии ни пчелам, ни другим животным не требуется. Производителями, носителями и передатчиками данных в животном мире являются сами живые организмы. В человеческом обществе информация и основанные на ней знания могут от­чуждаться от живого организма, от вырабатывающего их человеческого моз­га, и средствами этого отчуждения являются специально созданные для этого артефакты или элементы природы, используемые для производства, трансля­ции и хранения информации. Примером этого рода может служить наскаль­ная живопись, сохранившаяся в пещерах, в которых жили первобытные люди, или мегалитические сооружения (например, Стоунхендж в Англии), оставши­еся от позднекаменного, а быть может, раннего бронзового века. Однако на­скальные рисунки, так же как и Стоунхендж, не имели самодовлеющего ха­рактера, а были своего рода посредниками в реализации охотничьей или культовой деятельности.

Ракитов А.И. Философия и NBIC

49

Информационные технологии в истинном смысле слова появляются с воз­никновением цивилизации. Это, прежде всего, орудие письменности, инстру­менты и материалы для письменности, изготавливавшиеся для хранения и трансляции информации и знаний. Отличительная черта современных ин­формационных технологий состоит в том, что информация и знания не только хранятся и передаются с помощью машин, но и этими машинами создаются, причем в объемах и со скоростями, недоступными человеку.

В настоящее время ведутся работы по созданию экзафлопсных суперком­пьютеров, способных выполнять квинтиллион операций в секунду. Такие ком­пьютеры, снабженные соответствующими программами, смогут не просто со­перничать с человеческим интеллектом, но и в некоторых случаях превзойти его. Более того, вполне реальным становится допущение, что они смогут заниматься самопрограммированием, и тогда производство роботов, оснащенных силиконо­выми мозгами, начиненными ИСИ и УЧИ, из мечты станет реальностью.

Уже сейчас наиболее развитые в техническом и научном отношении стра­ны вступили в гонку за создание высокоинтеллектуальных промышленных ро­ботов. В каком-то смысле производство подобных роботов является показате­лем уровня научно-технической развитости. Лидирующей страной является Южная Корея, затем идут США, Германия и другие. Россия, к сожалению, в этом отношении находится в последнем ряду. А. Росс приводит данные, со­гласно которым в 2016 году «…количество промышленных роботов, произво­димых в Южной Корее, стране с населением в 50 миллионов человек, в несколько раз превышает таковое в Южной Америке, Центральной Америке, Африке и Индии, вместе взятых, чья общая численность населения достигает 2,8 миллиарда» [Росс, 2017, с. 4041].

Данные о производстве высокоинтеллектуальных роботов в середине вто­рого десятилетия XXI в. показывают, что помимо неравенства богатства воз­никает новый вид неравенства в производстве новейших робототехнологий. Это, по существу, означает создание и закрепление нового вида общественно­го неравенства, которое может привести к политическим, цивилизационным и культурным конфликтам и напряженностям. Во всяком случае, роботизация промышленности и других сфер человеческой деятельности может оказаться не панацеей от нынешних бед, а в каком-то смысле механизмом их усиления. Это одна сторона развития информационных технологий в целом и роботиза­ции в частности. Сторона, так сказать, темная. Но в соответствии с законами диалектики есть и другая сторона светлая.

Создание роботов разного назначения и разных степеней интеллектуали­зации на сегодняшний день чаще всего оказывается практически полезным и выгодным в экономическом, социальном и бытовом смыслах. В развитых странах уже сейчас роботы широко используются в строительстве на тяжелых погрузочно-разгрузочных работах, в шахтах, при осуществлении подводных операций и т. д. Однако роботы задействованы и в более деликатных процес­сах, например при осуществлении хирургических процедур, проведении диа­гностики больных и т. д.

В России в последнее время все чаще раздаются призывы к цифровиза­ции всех видов общественной деятельности: от всех уровней образования

50

Эпистемология и когнитивные науки

до создания так называемого электронного правительства. В 2018 г. ректор НИУ ВШЭ Я.И. Кузьминов заявил, что университет в ближайшем будущем начнет интенсивно заменять традиционные устно-читаемые лекционные кур­сы программами онлайн-обучения. Энтузиасты цифровизации подобные про­екты только приветствуют. Однако имеются и скептики, указывающие на то, что даже в США университеты, в которых преобладают онлайновые курсы, начинают отказываться от подобной сплошной цифровизации, так как она приводит к потере контакта между профессорами и студентами. Это неблаго­приятно сказывается на усвоении последними знаний, приобретении навыков исследовательской деятельности, профессионального общения и научных дискуссий. Я не берусь утверждать, кто прав в спорах вокруг цифровизации образования, но вижу в них серьезную философскую проблему, так как от ее правильного решения зависит уровень и качество интеллектуальной жизни общества в целом. Что же касается использования систем искусственного ин­теллекта и интеллектуализированных роботов в быту, в офисах различных учреждений и организаций, в больницах для ухода за лежачими больными и в других сферах общественно-бытовой деятельности, то здесь, я полагаю, при продуманном и осторожном подходе использование подобных роботов может оказаться не только полезным, но иногда и более предпочтительным, чем, скажем, привлечение к подобной деятельности живого, достаточно под­готовленного человека. Роботы не спят, не требуют выходных и пищи, не утомляются.

Информационные технологии вместе с основанными на них современны­ми средствами связи могут решить много важнейших проблем. Например, от­крыть доступ к книгохранилищам, находящимся в других странах и даже на других континентах. С их помощью можно намного быстрее выполнять различные проектно-инженерные работы, производить сложные вычисления, особенно когда речь идет о массивах больших данных, с которыми все чаще приходится сталкиваться ученым-исследователям, проектировщикам и кон­структорам различных изделий, но особенно важно подчеркнуть, что инфор­мационные технологии практически всегда используются при осуществлении упоминавшихся выше нано- и биотехнологических процедур.

Наконец, я хочу коснуться последней буквы в аббревиатуре NBIC, обозна­чающей в данном случае термин «когнитивистика», «когнитивная наука», а иногда «когнитология». На самом деле когнитивистика – это не одна наука, а система, возникающая в результате синтеза результатов и исследовательских методов ряда научных дисциплин, таких как: психология, гносеология, нейро­физиология, лингвистика, невербальная коммуникация и т. д. Если задать без лишних хитростей вопрос, чем занимается когнитивистика, каковы ее основ­ные цели и задачи, то в самом общем виде ответ звучит так: она стремится изучить, понять и описать, что такое мыслительная деятельность, что такое мышление, что такое сознание, как они устроены, каково их соотношение с мозгом человека и могут ли они существовать и функционировать вне и без мозга, реализуясь на других материальных носителях, например на компьюте­рах. Положительный ответ на этот вопрос позволил бы утверждать, что созна­ние как индивидуальное, так и общественное могут существовать без человека,

Ракитов А.И. Философия и NBIC

51

вне и независимо от него, и это, конечно, совершенно по-новому заставило бы посмотреть на всю философию.

Полтора столетия назад Ф. Энгельс писал, что основной вопрос филосо­фии – это вопрос соотношения сознания и материи. И если когнитивистика позволит утверждать и докажет экспериментально, что сознание может быть отделено от мозга человека и «пересажено» в компьютер, то многие философ­ские проблемы просто потеряют всякий смысл. Вот почему я считаю, что со­временным философам не столь важно ответить на философские вопросы, которые обсуждали Платон и Аристотель, сколь необходимо изучить соотно­шение современной философии и NBIC и те проблемы, что в научном и куль­турно-образовательном отношении следуют из этого понимания.

2.3.1 Список литературы

Список литературы

Головин, web – Головин Ю.И. Нанотехнологическая революция стартовала! URL: http://
www.abitura.com/modern_physics/nano/nano2.html
(дата обращения: 10.12.2018).

Маркс, 1980 – Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1857‒1861 года. В 2 ч. Ч. 2. М.: Политиздат, 1980. 619 с.

Панчин, 2016 – Панчин А. Сумма биотехнологии. Руководство по борьбе с мифами о генетической модификации растений, животных и людей. М.: АСТ, 2016. 432 с.

Прайд, Медведев, 2008 – Прайд В., Медведев Д.А. Феномен NBIC-конвергенции: Реаль­ность и ожидания // Философские науки. 2008. № 1. С. 97‒117.

Ракитов, 2016 – Ракитов А.И. Постинформационное общество // Философские науки. 2016. № 12. С. 7‒19.

Росс, 2017 – Росс А. Индустрии будущего. М.: АСТ, 2017. 352 с.

NBIC-конвергенция, web – NBIC-конвергенция // Интернет-энциклопедия «Википе­дия». 2018. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/NBIC-%D0%BA%D0%BE%D0%BD­%D0%B2%
D0%B5%D1%80%D0%B3%D0%B5%D0%BD%D1%86%D0%B8%D1%8F (дата обраще­ния: 10.12.2018).

2.3.2 Philosophy and NBIC

Philosophy and NBIC

Anatoly I. Rakitov

Institute for the scientific information on social sciences, Russian Academy of Sciences. 15, corp. 2, Krjshijshanovscky Str., Moscow, 117218, Russian Federation; e-mail: rakit1@yandex.ru

On the way of its historical development human society, its culture and forms of civilization are determined at a higher degree by structure, content and dynamics of dominating tech­nologies. Since the end of the 20th century and at the beginning of the 21th century on the front line of the technological development modern science put forward NBIC (nano, bio, info, cognitive) technologies. These technologies influence crucially the modernization of industry, agriculture, state and commercial management, education, the mere scientific re­searches, mode of life and trends of culture. In the new form emerges the question of im­proving and even modernizing of man itself i.e. the problem of eugenics and transhumanity. That is why the mere content and methods of philosophical discussion on the social reality has changed and radical transformations of the content of natural scientific and anthropo­logic and humanitarian comprehension of objectivity emerges. The results of philosophical

52

Эпистемология и когнитивные науки

and methodological researches of science and technology became less abstract and their pragmatic significance grew. They often are included in the content of decisions which are taken on the level of state and corporative policy.

Keywords: nano-, bio-, info-, cognitive technologies, technological determination of social development, radical modernization in all spheres of production, “the man perfection”, eugenics, transhumanity, science-technology policy

2.3.3 References

References

Golovin, Yu.I. Nanotekhnologicheskaya revolyuciya startovala! [Nanotechnology revolution has started!] [http://www.abitura.com/modern_physics/nano/nano2.html, accessed on 10.12.2018] (In Russian)

Marx, K. Ekonomichesko-filosofskie rukopisi 1857‒1861 goda [Economic Manuscripts of 1857‒61], vol. 2. Moscow: Politizdat Publ., 1980. 619 pp. (in Russian)

NBIC-konvergenciya [NBIC], Wikipedia [https://ru.wikipedia.org/wiki/NBIC-%D0%BA%
D0%BE%D0%BD%D0%B2%D0%B5%D1%8
0%D0%B3%D0%B5%D0%BD­%D1%86%D0%
B8%D1%8F, accessed on 10.12.2018] (In Russian)

Panchin, A. Summa biotexnologii. Rukovodstvo po borbe s mifami o geneticheskoj modi­fikacii rastenij, zhivotnyx i lyudej [The amount of biotechnology. A guide to combating the myths about the genetic modification of plants, animals and people]. Moscow: AST Publ., 2016. 432 pp. (In Russian)

Pride, V., Medvedev, D.A. “Fenomen NBIC-konvergencii: Realnost i ozhidaniya” [NBIC Phenomenon: reality and expectations], Filosofskie nauki, 2008, no. 1, pp. 97‒117. (In Russian)

Rakitov, A.I. “Postinformacionnoe obshhestvo” [Postinformational society], Filosofskie nauki, 2016, no. 12, pp. 7‒19. (In Russian)

Ross, A. Industrii budushhego [The Industries of the Future]. Moscow: AST Publ., 2017. (In Russian)

3 ТЕОРИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ НАУКИ И ТЕХНИКИ

Философия науки и техники

2019. Т. 24. № 2. С. 53–69

УДК: 168

Philosophy of Science and Technology

2019, vol. 24, no. 2, pp. 53–69

DOI: 10.21146/2413-9084-2019-24-2-53-69

ТЕОРИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ НАУКИ И ТЕХНИКИ

В.М. Розин

3.1 Наука как познание действительности и институт модерна (идеи новой концепции)

Наука как познание действительности и институт модерна
(идеи новой концепции)

Розин Вадим Маркович – доктор философских наук, главный научный сотрудник. Институт философии РАН. Российская Федерация, 109240, г. Москва, ул. Гончарная, д. 12, стр. 1; e-mail: rozinvm@gmail.com

В статье высказан ряд идей, в целом представляющих собой рабочий вариант новой концепции науки. Она противопоставляется существующим известным концепциям, в которых, по мнению автора, наука рассматривается не исторически, а идеалом науки выступает в основном естествознание. В начале статьи рассматриваются некоторые проблемы, не получающие разрешения в рамках существующих концепций науки. Это проблемы происхождения науки, характеристики природы как предельной онтологии науки, конвергенции естественнонаучного и гуманитарного подходов. Автор разбира­ет критику своего подхода со стороны философа и методолога В. Беляева. Уточняя в связи с этим понимание науки, автор утверждает, что современная наука – не только новоевропейский феномен, но и результат исторического развития науки начиная с ан­тичности и что поэтому более эффективно, с точки зрения современных проблем, рас­сматривать науку не только как социальный новоевропейский институт, но и как «ге­ном науки», т. е. результат ее исторического развития. С опорой на многолетние исследования автора предлагаются характеристики генома науки: установка на позна­ние и получение непротиворечивого знания, решение проблем и задач, построение идеальных объектов, описание феноменов природы, концептуализация науки. Затем приводятся характеристики науки как новоевропейского социального института (в со­циальном институте автор различает четыре взаимосвязанных плана – структуру, ста­новление, институт в культуре и системе других институтов, социальную поддержку становления и функционирования института). Показывается, что концепция науки Но­вого времени включала в себя не только переосмысленные характеристики генома нау­ки, но и новый тип социальности. Он был ориентирован на массовую аудиторию и ли­берально-демократические институты, а также новый культурный проект, который утверждал природу как новую реальность, лежащую по ту сторону отдельных религи­озных доктрин, и обещал в случае овладения природой могущество и благосостояние

54

Теория и методология науки и техники

человека. Автор утверждает, что в рамках науки как новоевропейского социального института формируются и основные современные концепции науки: К. Поппера, Т. Куна, И. Лакатоса, С. Тулмина, П. Фейерабенда, М. Полани, В. Степина. В заключе­ние намечается решение поставленных в начале статьи проблем.

Ключевые слова: наука, концепция, реконструкция, онтология, история, институт, со­циальность, проблемы, решение, концептуализация, идеальные объекты

В статье пойдет речь о концепции науки, в основу которой положены, с одной стороны, идеи культурно-исторического подхода, с другой – подход, предпола­гающий рассмотрение науки в рамках современности (наука как социальный институт модерна). Но начну я с проблем, касающихся исследования науки и ее сущности. Первая проблема такая: хотя одна из любимых тем совре­менной философии науки – научные революции, практически все известные концепции науки обсуждают и имеют в виду только современную науку. Как правило, в этих концепциях идеалом науки выступает современное естество­знание, а, скажем, античная наука, наука гуманитарная и социальная, суще­ственно отличающиеся от естественных наук, в расчет не берутся. В целом наука рассматривается в этих концепциях не исторически.

Одновременно модерновые концепции науки нередко спускаются в Древ­ний мир или в античность. Например, историки математики и астрономии утверждают, что точные науки возникли уже в Древнем Египте и Шумере, по­скольку решение задач, которые записаны на глиняных табличках, извлечен­ных из раскопанных археологами древних захоронений («библиотек»), были расшифрованы с помощью современной математики и астрономии (при этом получилось, что ученые древности знали алгебраические уравнения с двумя и тремя неизвестными, а также уравнения, описывающие движение планет и звезд). Или другой пример: П.П. Гайденко в прекрасной книге «Эволюция понятия науки» анализирует «исследовательские программы» Демокрита, Пла­тона и Аристотеля. Но можно ли считать подходы этих философов исследова­тельскими программами, о которых пишет И. Лакатос? Не сложились ли такие программы только в культуре Нового времени, когда появилась философия науки, в которой были поставлены вопросы развития науки, сформировалась социальная практика распределения средств на развитие научных исследова­ний, а в публичной сфере стала вестись полемика разных концепций науки, за которыми стоят отдельные научные сообщества и школы? Или можно ли считать коммуникацией в сфере математики как науки письмо Архимеда, предлагающего небольшому кругу своих подвизающихся на пифагорейских тайнах друзей найти доказательство теоремы, которую он уже доказал, но до поры до времени не показывает? И есть ли основания рассматривать, как делают некоторые исследователи, кружок Марина Мерсенна в качестве пред­течи Академии наук? Не являются ли все подобные утверждения незаконной модернизацией, подменяющей историческую науку современной?1


Розин В.М. Наука как познание действительности и институт модерна…

55

Следующая проблема состоит в том, сохраняется ли представление о при­роде в качестве предельной онтологии науки. Действительно, в наиболее рас­пространенной концепции науки утверждается, что она есть знание о природе. «Но чем бы помешало представителю science studies, − спрашивает Е.А. Мам­чур, − признание того, что в конечном счете эта заявка у подлинного ученого имеет цель способствовать прогрессу научного исследования, цель которого – познание законов природы» [Мамчур, 2004, c. 222]. Однако мы видим, что в ряде областей естествознания изменилось классическое понимание природы (как написанной на языке математики и удостоверяемой в эксперименте и ин­женерии). Например, в микро- и мегаявлениях (на уровне квантовой реаль­ности и таких, как галактики и Вселенная) первая природа ведет себя пара­доксально: включает деятельность человека и описывается гуманитарным дискурсом [Розин, 2007]. Когда я сделал вывод, что получается парадокс, а именно, в пределах Солнечной системы человек имеет дело с физической реальностью, а за ее пределами – с гуманитарной, мой друг, В.В. Казутинский, на работы которого я и опирался в этом исследовании, резко возражал, говоря, что само собой галактики – физический объект [Казютинский, 2007]. Однако когда спустя полгода известный авторитет в космологии тоже высказал сомне­ние в физической природе галактик и Вселенной, Казютинский в личной бесе­де сказал, что, возможно, я был прав.

Указанные антропологические реалии включает в себя и природа, изучае­мая в других типах науки (гуманитарной, социальной, античной, средневеко­вой), но только если применительно к ним можно говорить о предельной онто­логии. Попытки трактовать в гуманитарных науках «дух», «культуру» или «бахтинский диалог» как природу выглядят сомнительными, кроме того, из­вестно, что эти понятия вводились именно в оппозиции к естественнонаучной предельной онтологии. Аналогично противопоставляются природе предель­ные онтологии социальной науки. Например, Б.Г. Юдин, различая естествен­ные и общественные науки по «предельным проблемам», пишет, что если для естественных наук таковыми являются «Что есть природа?» и «Что есть жизнь?», то для общественных ‒ «Что есть общество (или человек, или дея­тельность, или культура, или язык, или дух и т. п.)?» [Юдин, 1981, c. 180‒181].

Проблемой является и возможность конвергенции естественнонаучного и гуманитарного подходов. Так, А.П. Огурцов и В.В. Платонов пишут, что в це­лом их оппозиция «эволюционировала в направлении конвергенции, форми­рования посредствующих звеньев между этими полюсами философского мышления, так что первоначально противостоящие варианты постепенно трансформируются посредством наведения мостов друг к другу» и «схождение

56

Теория и методология науки и техники

этих крайностей означает приближение к решению, по-видимому, самой фун­даментальной проблематики современной философии» [Огурцов, Платонов, 2004, с. 109, 132]. Однако если гуманитарный подход как методологическая программа построения другого типа науки создавался в оппозиции к естествен­нонаучному подходу, то вряд ли между ними удастся «навести мосты». Сомни­тельно, что можно задачи прогнозирования и управления природными процес­сами, характерные для естественных наук, свести к задачам постижения и понимания, о которых писал еще В. Дильтей, законы – к индивидуальным объяснениям, природную необходимость – к свободе, индивида – к личности2.

Анализируя мои представления о науке, мой бывший аспирант и прекрас­ный философ В.А. Беляев видит недостаток моего подхода в следующем. По его мнению, то, что я называю генетическим ядром науки (геномом науки), сложившимся в античной культуре, ‒ это только предпосылки науки, а не нау­ка в современном понимании. Подлинная наука формируется лишь в культуре Нового времени, которую Беляев называет модерном. В результате, пишет Бе­ляев, чтобы проанализировать особенности науки, нужно предварительно оха­рактеризовать природу модерна [Беляев, 2019, с. 209‒250].

Соглашаясь с наличием зависимости концепции науки от знаний, характе­ризующих то, что Беляев называет модерном, я, однако, не могу отказаться от понятия «геном науки». Считаю и стараюсь это показать в своих исследова­ниях, что современная наука – не только новоевропейский феномен, но и ре­зультат исторического развития науки начиная с Античности. Например, во­шедшие в концепцию науки установки – на построение идеальных объектов, непротиворечивого знания, теории определенного явления, решение проблем, объяснение эмпирических фактов – сложились именно в античной «второй философии» (Аристотель), которая в эллинистический период обособилась в науку; указанные здесь характеристики я и отношу к геному науки. Кроме того, как я показываю в своих исследованиях, геномы естественной и гума­нитарной науки существенно отличаются друг от друга [Розин, 2000; 2008; 2009].

Количество проблем философии науки, конечно, значительно больше, но я ограничусь поставленными. Важнее показать, как я их решаю. Начну с про­блемы незаконной исторической модернизации науки. Как я показываю в сво­ей кандидатской диссертации и в книге «Новая концепция истории», без ис­торических модернизаций науки обойтись невозможно [Розин, 1968; 2018]. Но модернизации бывают правильные (законные) и неправильные (незакон­ные). Приведу пример.

Первоначально я полагал, что нарративы типа «ягуар съел солнце», харак­терные для архаической культуры, являются первыми в истории «схемами». Когда начиналось затмение, вождь или шаман кричал что-нибудь вроде «ягуар съел солнце» или «тигр ест луну». Это служило сигналом к тому, чтобы члены


Розин В.М. Наука как познание действительности и институт модерна…

57

племени стреляли вверх, дергали собак и кошек за хвосты. Именно в результа­те этого шаривари, стрельбы и диких воплей домашних животных, считали древние, затмение в конце концов прекращается (небесный ягуар, испугав­шись, ретируется восвояси). Здесь нарратив выступает в функции схемы, раз­решающей «проблемную ситуацию», он как схема задает новую реальность (небесного ягуара, поедающего светило), позволяет понять, что происходит (солнце исчезает в пасти этого ягуара), наконец, дает возможность действовать (нужно отгонять ягуара). То есть схема – это не сам нарратив или графическое построение (например, схема метрополитена), а структура перечисленных функций [Розин, 2011, с. 20‒29].

Затем я понял, что эта интерпретация представляет собой «незаконную модернизацию», поскольку для архаического сознания не характерно противо­поставление объекта и его изображения (схемы). Архаический человек считал, что существуют разные ягуары: те, что живут в лесу и питаются всякой жив­ностью, и те, которые обитают на небе и питаются солнцем и луной. Поэтому только современный человек, но не древний, может истолковывать нарративы указанного типа как схемы. Позднее я предложил в случаях, когда исследова­телю требуется выявить предпосылки какого-то явления, добавлять к характе­ристике этой предпосылки предлоги «квази» или «прото». Например, нарра­тив типа «ягуар съел солнце» ‒ не схема, а «квазисхема» («протосхема»).

Совсем иначе обстоит дело с другим моим утверждением: о том, что именно Платон создает схемы. Это уже вполне законная модернизация, ведь Платон, как показывает А.Ф. Лосев, первым вводит термин «схема», а в «Ти­мее» обсуждает это понятие, называя схемы «прообразом» и «изображением» в отличие от «первообраза» или идеи. Вместе с тем нельзя не различать пла­тоновское понятие схемы, с одной стороны, и понятия схемы И. Канта, Г.П. Щедровицкого или вашего покорного слуги – с другой.

Конечно, может возникнуть вопрос, можно ли неким образом вжиться в сознание архаического человека или сознание Платона, чтобы увидеть ту ре­альность, которую видели они. Я с уверенностью отвечаю на этот вопрос от­рицательно, хотя ряд философов и ученых думают иначе. Я же полагаю, что единственным способом понять, что делал и как мыслил другой субъект, явля­ется законная модернизацию (осуществление реконструкции). Чтобы убедится в законности модернизация, нужно прежде всего различать собственные пред­ставления и понятия и те представления и понятия, которые были у изучаемо­го нами индивида. Другое условие – показать, что интересующие нас пред­ставления, например Щедровицкого и Платона, сходны. И последнее: надо убедиться, что предложенная модернизация хорошо работает, т. е. объясняет факты и позволяет продвигаться в решении поставленных проблем.

Если следовать намеченной методологии, интерпретацию историками ма­тематики и астрономии предпосылок науки в Древнем мире в качестве настоя­щей точной науки нужно отнести к незаконной исторической модернизации. Вопрос об античной науке более сложен. Чтобы к нему перейти, скажу снача­ла о геноме науки, сложившемся в античной культуре.

Ранее я писал, что «наука – это специализированная, культурно обуслов­ленная форма построения знаний о действительности (включающей первую

58

Теория и методология науки и техники

и вторую природу), тесно связанная с построением идеальных объектов, раз­решением проблем, описанием выбранной области действительности, опреде­ленными способами концептуализации научной деятельности» [Розин, 2009, с. 22, 19]. Однако данное определение относится к современному пониманию науки. В античной культуре наука только формировалась: например, Аристо­тель говорил не о науке, а о «второй философии», только в эллинистический период, скажем у Архимеда, мы видим что-то похожее на науку. При этом получаемое знание понималось, с одной стороны, как знание о вещах, а с дру­гой – как знание о природе. В свою очередь, природа характеризовалась тоже иначе, чем в естествознании. По Аристотелю, природа – это род бытия, в кото­ром движение происходит само собой без участия человека. Чтобы выявить процессы, происходящие «по природе», необходимо было узнать сущность и причину явления. С точки зрения античного ученого, познание представляло собой выявление скрытых от человека характеристик вещей, понимаемых как существующие «по природе»3.

Получение знания в познании предполагало достаточно сложную работу мысли, включающую построение определений, схем, рассуждений, работу, ко­торую Платон относил к диалектике. В «Седьмом письме» он пишет следую­щее:

Для каждого из существующих предметов есть три ступени, с помощью которых необходимо образуется его познание; четвертая ступень – это само знание, пятой же должно считать то, что познается само по себе и есть под­линное бытие: итак, первое – это имя, второе – определение, третье – изобра­жение, четвертое – знание… Все это нужно считать чем-то единым, так как это существует не в звуках и не в телесных формах, но в душах… Лишь с огромным трудом, путем взаимной проверки – имени определением, види­мых образов – ощущениями, да к тому же, если это совершается в форме доброжелательного исследования, с помощью беззлобных вопросов и отве­тов, может просиять разум и родиться понимание каждого предмета в той степени, в какой это доступно для человека [Платон, 1994, c. 493‒494, 496].

Конечным продуктом этой работы выступало построение «идеальных объектов» (ср. [Лекторский, 1980, с. 195‒205]). Это опять же современное по­нятие философии науки. В античной философии речь шла об идеях (Платон), «началах» (Аристотель) и тому подобных построениях. Идеальные объекты создавал философ или ученый, что, как правило, не осознавалось (считалось, что эти объекты существуют, но их свойства удалось выявить в ходе позна­ния). Им с помощью определений приписывались фиксированные характери­стики, на которые уже опирались в ходе рассуждений и доказательств.

Идеальные объекты, как я показываю в своих исторических реконструк­циях, строились таким образом, чтобы, во-первых, полученные знания были непротиворечивыми (для этого приходилось предварительно анализировать


Розин В.М. Наука как познание действительности и институт модерна…

59

рассуждения, приводившие к антиномиям) и, во-вторых, можно было решить проблемы, стоявшие перед философами или учеными. Например, Аристотель в «Физике», как известно, решает апории Зенона; другая проблема, которую он хотел разрешить, – объяснение уже зафиксированных в наблюдениях осо­бенностей движения (равномерного, неравномерного, свободного падения, на­сильственного и др.); третья – построение непротиворечивого учения (знания) о движении.

Очень занимал Стагирита вопрос о связи мышления с эффективным прак­тическим действием, т. е. таким, когда цель, поставленная мастером, полно­стью достигается, например больной выздоравливает, а не умирает, корабль плывет, а не переворачивается. Аристотель пишет:

При этом здоровое тело получается в результате следующего ряда мыс­ли у врача: так как здоровье заключается в том-то, то надо, если тело должно быть здорово, чтобы было дано то-то, например, равномерность, а если нуж­но это, тогда требуется теплота (согревание); и так он размышляет все время, пока не приведет к последнему звену, к тому, что он сам может сделать. На­чинающееся с этого момента движение, которое направлено на то, чтобы телу быть здоровым, называется затем уже создаванием. <…> Там, где про­цесс идет от начала и формы (то есть причин. – В. Р.), это мышление, а там, где он начинается от последнего звена, к которому приходит мысль, это – со­здавание [Аристотель, 1934, с. 122].

Собственно понятие природы Аристотель вводит как такое условие, отно­сящееся к мышлению и построению идеальных объектов, которое позволяет выстраивать эффективное практическое действие. Стагирит считает, что если действие организуется в соответствии с направленностью и сущностью дви­жения, происходящего «по природе», то и результат будет положительным, если же оно организуется не в соответствии с действием «по природе», то больной умрет, а корабль перевернется. Поскольку, по мнению Аристотеля, природа создана Разумом, который есть деятельное живое существо, природа инвариантна, непротиворечива и устроена определенным образом. Тем самым, поняв, как она устроена, человек получит твердую опору и основание свое­го практического действия. Но Стагирит еще не знал, как все-таки изучать и строить идеальные объекты, чтобы достичь истинного знания о природных явлениях (в приведенном рассуждении он советует согревать больного; это помогло бы, если у того насморк, но навредило бы в случае аппендицита или перитонита).

Наконец, в эллинистический период были собраны и осмыслены пред­ставления Платона и особенно Аристотеля, которые в совокупности можно считать первой концепцией науки. В нее входили установки на познание, по­строение идеальных объектов, получение знаний о явлениях, происходящих «по природе», задание «начал» (определений, постулатов, аксиом), выведение на их основе положений, следуя аристотелевским правилам и категориям, ис­пользование математики. Перечисленные характеристики я и отношу к поня­тию «геном науки». Почему именно геном? А потому, что в дальнейшей исто­рии, при переходе к следующим культурам (Средних веков, Возрождения, Нового времени) эти характеристики науки, с одной стороны, ассимилируются

60

Теория и методология науки и техники

при построении науки, с другой – переосмысляются сообразно вызовам и про­блемам времени, а также ведущего, центрального мировоззрения. То есть со­храняются все основные характеристики генома науки (установки на познание и получение непротиворечивых знаний, решение проблем, построение идеаль­ных объектов, изучение природных процессов, концептуализация науки), но все они характеризуются заново и понимаются в связи с этим уже иначе.

Например, познание в Средние века понимается, с одной стороны, как ра­циональное объяснение основных положений Священного Писания, с дру­гой – как получение знаний о природе, но созданной Творцом. А в Новое время в естествознании оно понимается как выявление законов природы, поз­воляющих овладеть ее процессами на основе математических моделей и рас­четов. В гуманитарной науке познание включает в себя понимание и процеду­ры коммуникации (например, диалог, по М.М. Бахтину или Т. Шабутани, или внушение, по З. Фрейду). Соответственно, в средневековой науке идеальные объекты помимо рациональных характеристик включали в себя схемы, заим­ствованные из Священного Писания. В естествознании идеальные объекты со­здавались на основе математических построений и корректировались в ходе галилеевского эксперимента. В гуманитарной науке они включали в себя схе­мы герменевтики и теории коммуникации. Думаю, нет нужды иллюстрировать различие античной, средневековой и нововременной концепций науки или концепций естественной и гуманитарной науки. По этому предмету написано много работ, в том числе и моих.

Что касается науки модерна, то она, повторю, может быть рассмотрена как социальный институт. Что я вкладываю в понятие социального института? По меньшей мере три характеристики. Первая – социальный институт имеет определенную структуру, в которую входит миссия института (хартия или идея, по Б. Малиновскому [Малиновский, 2005]), его организация (процедуры, правила, нормы), состав участников, «материальные и духовные опоры»4.

Вторая характеристика социального института – это описание условий его становления. Формирование социального института запускается «социальным напряжением», требующим своего разрешения. Следующее условие – наличие сообществ или популяций, заинтересованных в решении данной проблемы. Эти сообщества создают и продвигают новообразования, тем самым способ­ствуя появлению новых институтов. К числу условий становления относится также изобретение средств (новых схем и процедур), позволяющих разрешить проблемную ситуацию [Розин, 2013]. Не менее важное условие – социальная поддержка процессов формирования, а потом и функционирования социально­го института. Например, Ф. Бродель показывает, что при формировании в куль­туре Нового времени института государства социальную поддержку предо­ставляли главным образом король (королевская власть) и «третье сословие» [Бродель, 2006, с. 520‒560]. Наконец, еще одно условие, завершающее его


Розин В.М. Наука как познание действительности и институт модерна…

61

становление, ‒ осознание и самоописание социального института (в рамках этих рефлексивных процессов формулируется миссия нового института, опи­сывается его организация и участники, в какой-то форме фиксируется соци­альная поддержка) [Розин, 2013, с. 160].

Третья характеристика социального института заключается в том, что он существует в культуре и системе других социальных институтов и институ­ций. Например, институт монашества сложился в средневековой культуре и поддерживается институтами церкви и, отчасти, государства, а также обще­ством, которое уже трудно подвести под понятие социального института (для подобных социальных образований, на мой взгляд, целесообразно ввести по­нятие «институция»).

Взглянем с точки зрения обозначенных различений на институт науки. Начнем со второй характеристики. К XV–XVI вв. завершается «средневеко­вый культурный проект», в соответствии с которым мир и человек были созда­ны Богом, цель жизни человека – преображение и переделка ветхого человека в нового (христианина), мир прейдет, будет Страшный суд, человек соеди­нится с Творцом всего. Завершается потому, что с помощью церкви люди в ос­новном стали христианами, все больше жили земными заботами, производ­ством и рынком, а идея Страшного суда и завершения мира была отодвинута в неопределенное будущее. Требовался новый культурный сценарий (проект). Второе обстоятельство – Религиозные войны в Европе, которые сделали оче­видной невозможность навязывания другим народам собственной религиоз­ной доктрины (католической, протестантской или лютеранской).

Новый культурный проект, завершавший Возрождение и открывавший Новое время, во-первых, ставит в центр не Бога, а человека, во-вторых, трак­тует мир как природу, подчиняющуюся не сакральным законам, а рациональ­ным, в-третьих, выдвигает новые цели человеческого существования. С одной стороны, человек должен в духовном плане опираться не на религиозные док­трины, а на общечеловеческую реальность и общечеловеческие ценности, ле­жащие, как пишет В.А. Беляев, по ту сторону разных религиозных представ­лений [Беляев, 2019]. С другой стороны, он должен овладеть природой, в которой скрыты бесконечные силы и энергии, чтобы стать могущественным и счастливым в плане благосостояния. Одновременно природа постепенно стала пониматься именно как такая общечеловеческая, объективная реаль­ность и главная ценность. В таком культурном контексте и стала складываться идея новой науки – науки о природе (естественной науки), знания которой не только позволят создать, как пишет Ф. Бэкон, «отряды практических прило­жений», но и опишут подлинную объективную реальность. Вот как Ф. Бэкон характеризует эту реальность и миссию новой науки:

Здание этого нашего Мира и его строй представляют собой некий лаби­ринт для созерцающего его человеческого разума, который встречает здесь повсюду столько запутанных дорог, столь обманчивые подобия вещей и зна­ков, столь извилистые и сложные петли и узлы природы <...> но, прежде чем удастся причалить к более удаленному и сокровенному в природе, необходи­мо ввести лучшее и более совершенное употребление человеческого духа и разума <...> путь к этому нам открыло не какое-либо иное средство, как

62

Теория и методология науки и техники

только справедливое и законное принижение человеческого духа. <...> Власть же человека над вещами заключается в одних лишь искусствах и науках. Ибо над природой не властвуют, если ей не подчиняются... Пусть человеческий род только овладеет своим правом на природу, которая назначила ему боже­ственная милость, и пусть ему будет дано могущество. <...> Наконец, мы хо­тим предостеречь всех вообще, чтобы они помнили об истинных целях науки и устремлялись к ней не для развлечения и не из соревнования… но ради пользы для жизни и практики и чтобы они совершенствовали и направляли ее во взаимной любви5 [Бэкон, 1971, с. 68‒69, 71, 192‒193].

Не должно остаться незамеченным, что новая наука, по Бэкону, предпола­гала и новую социальность. На эту важную особенность обратил внимание Дж. Мартин, доказывая сходство бэконовского замысла реформы науки с его же замыслом реформ государства: «“Новая Атлантида” есть не только произ­ведение о новой научной организации, но прежде всего о модернизированном государстве – империи» [Martin, 1992]. Если в «Новой Атлантиде» подразуме­валась империя, тогда становятся понятными некоторые «образы природы» у Бэкона: овладение природой (как колонией); право на природу (опять же – как на земли колонии); обретение могущества (имперского), построение «зда­ния мира» путем прокладывания в природе «дорог» (т. е. построение империи через включение в нее колоний). Одновременно подготавливалось понимание природы как подлинной реальности, мира как такового. Необходимое условие этого, по Бэкону, – «справедливое и законное принижение человеческого духа», т. е. революция мышления. Другое условие – поворот познания от про­блем спасения к проблемам земного существования, которое мыслилось как познание природы и управление ее процессами.

В книге «Природа: Понятие и этапы в европейской культуре» я показы­ваю, что Бэкон ставил вопрос о получении научных знаний не так, как он ста­вился в Античности или в средние века. У него речь идет о массовом явлении, ориентированном на массового потребителя, – в этом новизна. Главную роль в таком переходе, вероятно, сыграла демократизация общества, начало кото­рой относится к XV–XVII вв. Формируются либерально-демократические ин­ституты, заявляются принципы равенства и свободы, утверждаются права каждого человека как гражданина и члена общества. В том числе право лично­сти на образование и участие в делах общества (обязательное обучение, парла­мент, выборы и пр.). В свою очередь, требование равных прав, новые институ­ты образования и производства довольно быстро привели к формированию массовых популяций и аудиторий. Удовлетворение их запросов породило тех­нологизацию жизни, причем в разных областях (строительства, промышлен­ности, торговли, военного дела и пр.). Для технологизации же, как показыва­ет анализ, характерны установки на разделение труда, качество, экономию, стандарты, индустриальные способы изготовления, управление [Розин, 2016, с. 116‒128].


Розин В.М. Наука как познание действительности и институт модерна…

63

В изменившихся социально-политических реалиях наука уже не могла остаться узким эзотерическим занятием небольших групп. Она все больше превращалась в новый социальный институт, ориентированный на массового потребителя, что в свою очередь потребовало резкого расширения количества ученых, а это, понятно, было невозможно без подготовки их как специалистов. Отсюда создание технических школ и перестройка школьного образования.

Если говорить о социальной поддержке нового института, то здесь первые роли исполняло государство, которое осознало, что естественные науки и опи­рающаяся на них инженерия – залог не только развития промышленности и военного могущества государства, но благосостояния населения. Поддержку молодой науке и инженерии оказывали также предприниматели, рассчитывав­шие использовать их в собственных начинаниях. Хотя кажется, что концеп­туализация определенных областей деятельности идет вслед за их форми­рованием, концептуализация науки часто опережала ее развитие, например, в отношении обусловленности социальности процессом развития науки6.

Институт науки складывается примерно к середине, концу XVIII столетия. Затем (XIX, начало ХХ в.) в его рамках формируются отдельные научные шко­лы, разворачивается конкуренция научных идей, идет борьба как за обще­ственное признание, так и за выделение средств на развитие науки, происхо­дит дифференциация «наук о природе» и «наук о духе» (позднее получивших название «гуманитарных), начинается дисциплинарное оформление концепту­ализации науки (т. е. складываются методология и философия науки).

Под влиянием социальной поддержки со стороны государства и промыш­ленности наука понимается как условие развития этих институтов и поэтому ориентируется на практические приложения. Но как знание о природе, истол­ковываемой в качестве общечеловеческой, объективной реальности, наука на­правлена на ее незаинтересованное в практических приложениях изучение (вспомним заявление Е.А. Мамчур, что «цель науки – познание законов приро­ды»). Эти противоположные установки – на приложения и объективное, неза­интересованное изучение – осознаются в философии науки как деление науки на «фундаментальную» и «прикладную» (пример последней – технические науки, прикладная социология, практически ориентированная психология).


64

Теория и методология науки и техники

В рамках науки как социального института формируются основные со­временные концепции науки – К. Поппера, Т. Куна, И. Лакатоса, С. Тулмина, П. Фейерабенда, М. Полани, В. Степина. Для всех них, как уже отмечалось, характерно понимание науки как науки современной. Идеалом науки здесь выступает не просто естествознание, но, по сути, наука как новоевропейский социальный институт. Такая наука поддерживается государством, промышлен­ностью, крупными предпринимателями, они же диктуют направление фунда­ментальных и прикладных исследований. Заинтересованы эти социальные субъекты и в поддержании образа науки как знания о подлинной объективной реальности.

Такому пониманию науки противостоит традиция «гуманитарного подхо­да», намеченная в работах В. Дильтея, М. Вебера, М.М. Бахтина. Эту же тра­дицию продолжает автор данной статьи. В частности, я утверждаю, что пра­вильнее (эффективнее с точки зрения современных проблем) рассматривать науку не только как социальный новоевропейский институт, но и как геном науки, как результат ее исторического развития. В этом случае снимают­ся многие парадоксы, о которых мы говорили в начале статьи. Например, в Древнем мире, когда еще не сложился геном науки, существовала не наука, а «протонаука», т. е. можно говорить только о предпосылках науки. Наука впервые складывается в Античности, но это было не естествознание, а антич­ная наука, для которой характерны другие проблемы и иная концептуализация, другие типы идеальных объектов, совершенно отличное понимание природы. Важно, что основной вклад в геном науки сделала именно античная наука.

Для гуманитарного подхода идеалом науки выступают не естественные науки, а наука в рамках исторической реконструкции. Основаниями (полюса­ми) этого идеала выступают «геном науки» и «наука как новоевропейский со­циальный институт». Такой ракурс предполагает различение и анализ разных типов науки – античной, средневековой, естественной, технической, гумани­тарной, социальной, «нетрадиционной» (последний тип предложил автор [Ро­зин, 2008, с. 424‒454]), каждый из которых является наукой, но отличается от других типов своим геномом.

Например, входящие в геном науки представления о природе в античной, естественной и гуманитарной науке существенно различаются. В первом слу­чае это рассмотренная выше природа по Аристотелю, во втором – природа, «написанная на языке математики» и приведенная в эксперименте в соответ­ствие с этим языком, в третьем случае природа понимается как герменевтиче­ский процесс работы с текстами и взаимоотношение исследователя с исследу­емым. Если же говорить о технических науках и технонауке, то на первый план выходит обсуждение «техноприроды», которую приходится понимать двояко – это одновременно и особая природа и техника. Но анализ показывает, что «социальная природа» или «природа психики» будут существенно отли­чаться от первой природы или техноприроды. (Здесь возможно возражение: адекватно ли говорить о природе в социальных или гуманитарных науках, мо­жет быть, эта категория работает строго только в естествознании? Ну, во-пер­вых, представление о природе в этих типах наук широко используется, пусть пока не строго. Во-вторых, если согласиться с нашим положением о том, что

Розин В.М. Наука как познание действительности и институт модерна…

65

категория природы вводилась как условие эффективного практического дей­ствия, то в этом случае приходится признать, что и в других типах наук (соци­альных, гуманитарных, нетрадиционных) эту категорию целесообразно ис­пользовать. Ведь проблема эффективного действия стоит во всех практиках. Другое дело, что понятие природы в этом случае необходимо переосмыслить, наделив его в том числе методологическим смыслом – природа как не толь­ко объективная реальность, но и концептуализация, причем различающаяся в разных типах наук.)

Все указанные типы наук, естественно кроме античной и средневековой, относятся к новоевропейскому институту науки. Поскольку концептуализа­ции науки должны выражать и отражать как особенности геномов науки, так и особенности науки как социального института, перечисленные типы наук различаются своими концептуализациями.

В рамках предложенного мною подхода получает разрешение и проблема конвергенции естественнонаучного и гуманитарного подходов. Поскольку концептуализация гуманитарной науки создавалась в оппозиции концептуали­зации естественной науки, постольку навести мосты между ними невозможно. Различаются, как я показываю, и геномы этих типов наук. Но они различаются по содержанию, а не по, так сказать, методологическому составу: и там, и там осуществляется познание, создаются идеальные объекты, решаются пробле­мы, описываются природные феномены, формируются концептуализации. Кроме того, оба типа наук развиваются и функционируют в рамках новоевро­пейского института науки. Другими словами, они оказываются двумя вариан­тами и типами науки, а не противоположными и несовместимыми интеллекту­альными построениями. Поэтому я показываю, что в конкретных научных исследованиях (З. Фрейда, М.М. Бахтина, вашего покорного слуги) часто реа­лизуются оба подхода – и естественнонаучный (правда, не совсем последова­тельный), и гуманитарный (тоже частичный) [Розин, 2009, с. 130‒131].

К намеченной здесь концепции науки я выходил постепенно. Долгое вре­мя мои реконструкции науки опирались только на идею генома науки. Но под влиянием критики со стороны В.А. Беляева и ряда высказанных им положе­ний я понял, что объяснение науки действительно предполагает ее истолкова­ние и в логике модерна. Отсюда идея науки как новоевропейского социально­го института. Так я и вышел на предложенную здесь схему. Чтобы превратить ее в хорошую, обоснованную концепцию, вероятно, нужны дополнительные исследования. Но думаю, это уже дело техники и систематической работы.

3.1.1 Список литературы

Список литературы

Аристотель, 1934 ‒ Аристотель. Метафизика. М.; Л.: СОЦЭКГИЗ, 1934. 352 с.

Архимед, 1962 ‒ Архимед. О шаре и цилиндре // Архимед. Сочинения. М.: Физматгиз, 1962. 640 с.

Бахтин, 1979 ‒ Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М.: Художественная лит-ра, 1979. 341 с.

Беляев, 2019 ‒ Беляев В.А. Социокультурная методология в действии: В сопоставле­нии с традиционной, феноменологической методологиями и миросистемным анализом. М.: ЛЕНАНД, 2019. 368 с.

66

Теория и методология науки и техники

Бродель, 2006 ‒ Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, ХV–ХVIII вв. Т. 2. Игры обмена. М.: Весь Мир, 2006. 672 с.

Бэкон, 1935 ‒ Бэкон Ф. Новый органон. М.: ОГИЗ-СОЦЭКГИЗ, 1935. 384 с.

Бэкон, 1971 ‒ Бэкон Ф. Великое восстановление наук // Бэкон Ф. Сочинения: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1971. С. 59‒84.

Казютинский, 2007 ‒ Казютинский В.В. Нет, космология – наука физическая, а не гума­нитарная // Epistemology & Philosophy of Science / Эпистемология и философия науки. 2007. Т. 12. № 2. C. 125‒129.

Лекторский, 1980 ‒ Лекторский В.А. Субъект. Объект. Познание. М.: Наука, 1980. 357 с.

Малиновский, 2005 ‒ Малиновский Б. Научная теория культуры. М.: ОГИ, 2005. 184 с.

Мамчур, 2004 ‒ Мамчур Е.А. Объективность науки и релятивизм: (К дискуссиям в со­временной эпистемологии). М.: Канон +, 2004. 242 с.

Марача, Матюхин, 2002 – Марача В.Г., Матюхин А.А. Методологические проблемы изу­чения и формирования политико-правового пространства. Часть 1 / Системные исследова­ния. Методологические проблемы. Ежегодник 2002. М.: Едиториал УРСС, 2004. С. 379‒381.

Марача, Матюхин, 2006 ‒ Марача В.Г., Матюхин А.А. Методологические пробле­мы изучения и формирования политико-правового пространства. Часть 2 / Системные ис­следования. Методологические проблемы. Ежегодник 2003‒2005. М.: КомКнига, 2006. С. 292‒308.

Огурцов, 1993 ‒ Огурцов А.П. Философия науки эпохи Просвещения. М.: ИФРАН, 1993. 213 с.

Огурцов, Платонов, 2004 ‒ Огурцов А.П., Платонов В.В. Образы образования. Западная философия образования. ХХ век. Санкт-Петербург: РХГИ, 2004. 520 с.

Платон, 1994 ‒ Платон. Седьмое письмо // Платон. Собр. соч.: в 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1994. С. 475‒504.

Розин, 1968 ‒ Розин В.М. Логический анализ математических знаний. Дисс. канд. филос. наук. М., 1968.

Розин, 2000 ‒ Розин В.М. Типы и дискурсы научного мышления. М.: URSS, 2000. 246 с.

Розин, 2007 ‒ Розин В.М. К проблеме демаркации естественных и гуманитарных наук, а также куда мы должны отнести космологию? // Epistemology & Philosophy of Science / Эпистемология и философия науки. 2007. Т. 11. № 1. С. 85‒102.

Розин, 2008 ‒ Розин В.М. Наука: происхождение, развитие, типология, новая концептуа­лизация. М.: МПСИ; Воронеж: МОДЭК, 2008. 600 с.

Розин, 2009 ‒ Розин В.М. Особенности дискурса и образцы исследования в гуманитар­ной науке. М.: ЛИБРОКОМ, 2009. 208 с.

Розин, 2011 ‒ Розин В.М. Введение в схемологию: схемы в философии, культуре, науке, проектировании. М.: ЛИБРОКОМ, 2011. 256 с.

Розин, 2013 ‒ Розин В.М. Становление и особенности социальных институтов: Культур­но-исторический и методологический анализ. М.: ЛИБРОКОМ, 2013. 160 с.

Розин, 2016 ‒ Розин В.М. Техника и технология. От каменных орудий до Интернета и роботов. Йошкар-Ола: ПГТУ, 2016. 280 с.

Розин, 2018 ‒ Розин В.М. Новая концепция истории: история как образ жизни лично­сти, социальный дискурс и наука. М.: ЛЕНАНД, 2018. 208 с.

Юдин, 1981 ‒ Юдин Б.Г. Методологическая характеристика процессов взаимодействия наук // Методологические проблемы взаимодействия общественных, естественных и техни­ческих наук. М.: Наука, 1981. С. 178‒197.

Martin, 1992 ‒ Martin J. Francis Bacon, the State, and the Reform of Natural Philosophy. Cambridge: Cambridge University Press, 1992. XIII + 236 p.

Розин В.М. Наука как познание действительности и институт модерна…

67

Science in the context of modernity and history
(ideas of a new concept)

Vadim M. Rozin

Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences. 12/1 Goncharnaya Str., Moscow, 109240, Rus­sian Federation; e-mail: rozinvm@gmail.com

The article expresses a number of ideas that represent a working version of the new concept of science. It is opposed to the known existing concepts of science, in which, in the opinion of the author, the science is not considered historically, but the natural science serves as the ideal of science. At the beginning of the article, some problems are considered whose so­lution is not resolved within the framework of the existing concepts of science. These are the problems of the origin of science, the characteristics of nature as the ultimate ontology of science, the convergence of the natural science and humanitarian approach. The author examines the criticism of his approach by the philosopher and methodologist V.A. Belyaev. Specifying in this regard, the understanding of science, the author argues that modern sci­ence is not only a new European phenomenon, but also a result of the historical develop­ment of science, starting with antiquity, and therefore, from the point of view of modern problems, it is more effective to consider science not only as a new European institute, but also as a “science genome”, i.e. the result of its historical development. Further, based on many years of research, the characteristics of the science genome are proposed: orienta­tion towards knowledge and obtaining of self-consistent knowledge, problems solution, con­struction of the ideal objects, natural phenomena description, conceptualization of science. Then, the characteristics of science as a modern European social institution are given (in a social institution, the author distinguishes four interrelated plans – the structure, forma­tion, institution in culture and the system of other institutions, social support for the forma­tion and functioning of the institute). The author shows that the concept of science of the modern time included not only the rethought characteristics of the science genome, but also a new type of sociality. It was focused on mass auditoria and liberal-democratic institu­tions, as well as a new cultural project, which asserts nature as a new reality, lying on the other side of individual religious doctrines, promising, in the case of mastering na­ture, the power and well-being of man. The author claims that within the framework of sci­ence as a modern European social institution, the main modern concepts of science are also formed: K. Popper, T. Kuhn, I. Lakatos, S. Toulmin, P. Feyerabend, M. Polanyi, V. Stepin. In conclusion, the solution of the problems posed at the beginning of the article is outlined.

Keywords: science, concept, reconstruction, ontology, history, institution, sociality, prob­lems, solution, conceptualization, ideal objects

3.1.2 References

References

Archimedes. “O share i cilindre” [On the ball and cylinder], in: Archimedes, Sochineniya [Writings]. Moscow: Fizmatgiz Publ., 1962. 640 pp. (In Russian)

Aristotle. Metafizika [Metaphysics]. Moscow: Sotsekgiz Publ., 1934. 352 pp. (In Russian)

Bacon, F. Novyj organon [New Organon]. Moscow: OGIZ-SOCIECGYZ Publ., 1935. 384 pp. (In Russian)

Bacon, F. “Velikoe vosstanovlenie nauk” [The Great Restoration of Sciences], in: F. Behkon, Sochineniya: v 2 t. [Works, 2 vols], vol. 1. Moscow: Mysl Publ., 1971, pp. 59‒84. (In Russian)

68

Теория и методология науки и техники

Bakhtin, M.M. Ehstetika slovesnogo tvorchestva [Aesthetics of verbal creativity]. Moscow: Khudozhestvennaya literature Publ., 1979. 341 pp. (In Russian)

Belyaev, V.A. Sociokulturnaya metodologiya v dejstvii: V sopostavlenii s tradicionnoj, fenomenologicheskoj metodologiyami i mirosistemnym analizom [Socio-cultural methodology in action: In comparison with the traditional, phenomenological methodologies and world-system analysis]. Moscow: LENAND Publ., 2019. 368 pp. (In Russian)

Braudel, F. Materialnaya civilizaciya, ekonomika i kapitalizm. ХV–ХVIII vv. T. 2 Igry ob­mena [Material civilization, economics and capitalism, 15th–18th centuries. Vol. 2. The wheels of commerce]. Moscow: Ves mir Publ., 2006. 672 pp. (In Russian)

Kazyutinskij, V.V. “Net, kosmologiya – nauka fizicheskaya, a ne gumanitarnaya” [No, cos­mology is a physical science, not a humanitarian science], Epistemology & Philosophy of Science / Epistemologiya i filosofiya nauki, 2007, vol. 12, no. 2, pp. 125‒129. (In Russian)

Lektorskii, V.A. Sub’ekt. Ob’ekt. Poznanie [The subject. The object. Knowledge]. Moscow: Nauka Publ., 1980. 357 pp. (In Russian)

Malinovskij, B. Nauchnaya teoriya kultury [Scientific Theory of Culture]. Moscow: OGI Publ., 2005. 184 pp. (In Russian)

Mamchur, E.A. Obektivnost nauki i relyativizm: (K diskussiyam v sovremennoj ehpiste­mologii) [Objectivity of science and relativism: (To discussions in modern epistemology)]. Mos­cow: Canon+ Publ., 2004. 242 pp. (In Russian)

Maracha, V.G., Matyuhin, A.A. “Metodologicheskie problemy izucheniya i formirovaniya politiko-pravovogo prostranstva. Chast 1” [Methodological problems of studying and forming the political and legal space. Part 1], in: Sistemnye issledovaniya. Metodologicheskie problemy. Ezhe­godnik 2002 [System Studies. Methodological problems. Yearbook 2002]. Moscow: Editorial URSS, 2004, pp. 379‒381. (In Russian).

Maracha, V.G., Matyuhin, A.A. “Metodologicheskie problemy izucheniya i formirovaniya politiko-pravovogo prostranstva. Chast 2” [Methodological problems of studying and forming the political and legal space. Part 2], in: Sistemnye issledovaniya. Metodologicheskie problemy. Ezhegodnik 2003‒2005 [System Studies. Methodological problems. Yearbook 2003‒2005]. Mos­cow: KomKniga, 2006, pp. 292‒308. (In Russian)

Martin, J. Francis Bacon, the State, and the Reform of Natural Philosophy. Cambridge: Cam­bridge University Press, 1992. XIII + 236 pp.

Ogurtsov, A.P. Filosofiya nauki epoxi prosveshheniya [The philosophy of science of the En­lightenment]. Moscow: IFRAN Publ., 1993. 214 pp. (In Russian)

Ogurtsov, A.P., Platonov, V.V. Obrazy obrazovaniya. Zapadnaya filosofiya obrazovaniya. XX vek [Images of education. Western philosophy of education. Twentieth century]. St. Petersburg: RKHGI Publ., 2004. 520 pp. (In Russian)

Platon. “Sedmoe pismo” [The seventh letter], in: Plato. Sobranie sochinenii: v 4 t. [Com­plete works, 4 vols], vol. 4. Moscow: Mysl’ Publ., 1994, pp. 475‒504. (In Russian)

Rozin, V.M. “K probleme demarkacii estestvennyh i gumanitarnyh nauk, a tak zhe kuda my dolzhny otnesti kosmologiyu?” [The problem of the demarcation of the natural sciences and hu­manities, as well as where should we relate cosmology?], Epistemology & Philosophy of Science / Epistemologiya i filosofiya nauki, 2007, vol. 11, no. 1, pp. 85‒102. (In Russian)

Rozin, V.M. Logicheskij analiz matematicheskih znanij. Dis. kand. filos. Nauk [Logical analy­sis of mathematical knowledge. Dis. Cand. Philosophy sciences]. Moscow, 1968.

Rozin, V.M. Nauka: proiskhozhdenie, razvitie, tipologiya, novaya konceptualizaciya [Nature: Concept and stages of development in European culture]. Moscow: LENAND Publ., 2008. 600 pp. (in Russian)

Rozin, V.M. Novaya koncepciya istorii: Istoriya kak obraz zhizni lichnosti, social'nyj diskurs i nauka [A new concept of history: History as a way of life of the individual, social discourse and science]. Moscow: LENAND Publ., 2018. 208 pp. (In Russian)

Розин В.М. Наука как познание действительности и институт модерна…

69

Rozin, V.M. Osobennosti diskursa i obrazcy issledovaniya v gumanitarnoj nauke [Features of discourse and samples of research in the humanities]. Moscow: LIBROKOM Publ., 2009. 208 pp. (In Russian)

Rozin, V.M. Stanovlenie i osobennosti social'nyh institutov: Kulturno-istoricheskij i metodo­logicheskij analiz [Formation and features of social institutions: Cultural, historical and metho­dological analysis]. Moscow: LIBROKOM Publ., 2013. 160 pp. (In Russian)

Rozin, V.M. Tekhnika i tekhnologiya. Ot kamennyh orudij do Interneta i robotov [Technique and technology. From stone tools to the Internet and robots]. Yoshkar-Ola: Perm State Technical University Publ., 2016. 280 pp. (In Russian)

Rozin, V.M. Tipy i diskursy nauchnogo myshleniya [Types and discourses of scientific think­ing]. Moscow: URSS Publ., 2000. 246 pp. (In Russian)

Rozin, V.M. Vvedenie v skhemologiyu: Skhemy v filosofii, kulture, nauke, proektirovanii [In­troduction to schematology: Schemes in philosophy, culture, science, design]. Moscow: LIB­ROKOM Publ., 2011. 256 pp. (In Russian)

Yudin, B.G. “Metodologicheskaya harakteristika processov vzaimodejstviya nauk” [Metho­dological characteristics of the processes of interaction of sciences], in: Metodologicheskie prob­lemy vzaimodejstviya obshchestvennyh, estestvennyh i tekhnicheskih nauk [Methodological prob­lems of the interaction of social, natural and technical sciences]. Moscow: Nauka Publ., 1981. 360 pp. (In Russian)

Философия науки и техники

2019. Т. 24. № 2. С. 70–81

УДК: 168+510

Philosophy of Science and Technology

2019, vol. 24, no. 2, pp. 70–81

DOI: 10.21146/2413-9084-2019-24-2-70-81

В.А. Шапошников

3.2 Революции в математике: возвращаясь к старому спору Часть 1

Революции в математике: возвращаясь к старому спору
Часть 1

Шапошников Владислав Алексеевич – кандидат философских наук, доцент. Московский госу­дарственный университет им. М.В. Ломоносова. Российская Федерация, 119991, ГСП-1, Мос­ква, Ломоносовский проспект. д. 27, корп. 4; e-mail: shaposhnikov@philos.msu.ru

1970‒1990-е гг. – особый период в истории философии математики. Именно тогда сфор­мировалось влиятельное направление исследований, известное сегодня как «философия математической практики». Один из наиболее заметных эпизодов его становления был связан с так называемым спором о революциях в математике, спровоцированным вопро­сом о том, можно ли применить к математике концепцию развития науки Т. Куна. В ста­тье представлен ретроспективный анализ этого спора, призванный ответить на вопрос о его результатах и последствиях для современной философии математики. Отправной точкой развернувшейся дискуссии стало противостояние М. Кроу, утверждавшего, что в математике никогда не происходит революций, и Дж. Даубена, стоящего на противопо­ложной позиции. На основе разбора аргументов каждой из сторон в статье обосновыва­ется вывод, согласно которому победа в споре номинально осталась за Даубеном, по­скольку большинство его участников, в том числе и сам Кроу, в итоге признало, что революции в математике все-таки происходят. Однако в действительности это большин­ство солидаризировалось с исходной позицией Кроу, поскольку готово было признать наличие в истории математики только таких «революций», которые не нарушают куму­лятивного характера накопления математических результатов, что плохо согласуется с исходным куновским пониманием научной революции. В противоположность тем ра­ботам, в которых утверждается, что спор о революциях в ма­тематике оказался безре­зультатным, в данной статье его польза и поучительность связывается с обнаружением нескольких характерных интеллектуальных тенденций, требующих либо дальнейшего развития, либо осознанного противодействия, но в любом случае сохраняющих свою ак­туальность в контексте современной философии математической практики.

Ключевые слова: философия математики, философия математической практики, рево­люции в математике, кумулятивность развития математики, Т. Кун

3.2.1 Спор Кроу и Даубена

Шапошников В.А. Революции в математике: возвращаясь к старому спору…

71

Спор Кроу и Даубена

В 1974 г. на фоне беспрецедентной популярности концепции научных ре­волюций Томаса Куна1 между двумя американскими историками математики Майклом Кроу и Джозефом Даубеном возник спор о том, происходят ли науч­ные революции в математике. Кроу утверждал, что не происходят, Даубен придерживался противоположной точки зрения. При разборе аргументов сто­рон оказалось, правда, что оппоненты по-разному понимали и что именно означает «в математике», и что такое «научная революция».

Кроу изначально хотел ограничить математику в собственном смысле только доказанными утверждениями и образуемыми из них теориями, а рево­люцию трактовать как окончательный и бесповоротный отказ от принятых ра­нее доказанных утверждений или установленных теорий. Он пишет: «Необхо­димая черта всякой революции состоит в том, что некоторая существовавшая ранее сущность (будь то король, конституция или теория) должна быть сверг­нута, сброшена без возможности реставрации (some previously existing entity <…> must be overthrown and irrevocably discarded)» [Crowe, 1975, p. 165; Crowe, 1992a, p. 19]. Даубен называет это «принципом замещения (displacement principle)» [Dauben, 1984, p. 83; Dauben, 1992a, p. 52]. Кроу убежден, что с ма­тематическими теориями такого не происходит, будучи раз установленными и принятыми, они навсегда входят в состав математики. Поэтому он завершает свою статью, впервые обнародованную в августе 1974 г., опубликованную в 1975 г. и инициировавшую рассматриваемую полемику, формулировкой За­кона 10: «Революции в математике никогда не происходят (Revolutions never occur in mathematics)». Однако тут же делает следующую оговорку: «Предлог “в” (внутри) является в Законе 10 ключевым, поскольку <…> революции мо­гут происходить в математической терминологии, символике, метаматематике (например, метафизике математики), методологии (т. е. стандартах строгости) и, может быть, даже в историографии математики» [Crowe, 1975, p. 165‒166; Crowe, 1992a, p. 19]. При таком (максимально узком) понимании развитие ма­тематики выглядит строго кумулятивным, ведь здесь никогда не отбрасывают полученные ранее результаты.

Даубен считал необходимым понимать математику шире, включая в нее способы мышления (modes of thought), т. е. методологию, стандарты строго­сти, терминологию, символику и т. п. Поэтому он считал, что в математике имеют место «концептуальные революции». Согласно Даубену, «революция обычно подразумевает радикальное изменение или отход от традиционных или приемлемых способов мышления», после которых становится «невозмож­ным возврат к прежнему порядку вещей» [Dauben, 1984, p. 83; Dauben, 1992a, p. 51]2. В качестве примеров концептуальных революций в математике он


72

Теория и методология науки и техники

указывает на открытие несоизмеримых величин в античности и новую мате­матику бесконечного Георга Кантора.

Подчеркну, что Даубен своим признанием революций не покушался на строгую кумулятивность и прогресс математики:

Новые теории [в математике] не могут заменять собой (displace) старые, подобно тому как анализ не заменил собой геометрию. Будучи революцион­ным, анализ, однако, не был несовместимым достижением, которое требова­ло бы от последующих поколений отказаться от Евклида; так же и трансфи­нитная математика Кантора не требовала замены и отказа от (displacement and rejection) предшествующей работы в анализе или какой-либо иной части математики. Достижения в математике тем самым, как правило, совместимы и не противоречат ранее установленным теориям; они не находятся в оппози­ции и не бросают вызов правильности и законности более ранних достиже­ний и теорий, но расширяют, выражают отчетливее и обобщают (augment, articulate, and generalize) то, что было принято ранее. Работе Кантора удалось трансформировать или оказать влияние на значительные части современной математики, не требуя при этом замены и отказа от предшествующей матема­тики [Dauben, 1984, p. 93; 1992a, p. 62].

Играя словами, Даубен интерпретирует «revolution» в математике как «resolution», понимая это последнее слово в смысле смены «разрешения» при­бора: подобно тому, как исследователь, рассматривающий нечто в микроскоп, может переходить от более низкого к более высокому разрешению, математи­ки в смене поколений видят в своей области все больше тонких деталей и по­дробностей, что время от времени требует радикальных изменений в интер­претации и понимании картины в целом. Прогресс в математике – это переход ко все «более высокому разрешению (increasingly powerful resolution)»: ничего не выброшено из старой картины, но все, что на ней имелось, предстает на но­вом шаге в совершенно новом свете. И такому продвижению присущи многие из тех черт, которые, по Куну, присущи научным революциям: отчаянное со­противление изменениям, переписывание учебников и споры вокруг основа­ний [Dauben, 1984, p. 93‒95; 1992a, p. 62‒64].

В 1992 г. под редакцией Дональда Джиллиса вышла книга «Революции в математике» [Gillies (ed.), 1992], в определенном смысле претендовавшая на подведение итогов начатого в 1970-е гг. спора. В ней Джиллис предлагает различать революции русского типа, удовлетворяющие жестким требованиям Кроу, и революции франко-британского типа, когда соответствующие теории не отбрасываются окончательно и бесповоротно, но лишь существенно пони­жаются в своем статусе. Его тезис звучит так: в естествознании бывают рево­люции обоих типов, а в математике – только франко-британского [Gillies, 1992, p. 5‒6]. Революция в математике характеризуется тем, что, во-первых, она должна изменять математику (или ее раздел) «глубоким и имеющим далеко­идущие последствия образом», а во-вторых, «соответствующие более старые части математики, хотя и сохраняются, но должны претерпеть существенную утрату значимости» [ibid., p. 6]. Сам Джиллис признает, что симпатизирует подходу Даубена и развивает именно его.

Ученица Джиллиса, Кэролайн Данмор, сторонник «метауровневых ре­волюций» в математике, напротив, скорее развивает, по мнению Джиллиса,

Шапошников В.А. Революции в математике: возвращаясь к старому спору…

73

подход Кроу. Она утверждает: «Математика консервативна на объектном уровне и революционна на метауровне» [Dunmore, 1992, p. 212]3. Однако, в от­личие от исходной позиции Кроу, Данмор настаивает на широком понимании математики или, как она выражается, «мира математики (the mathematical world or realm)» [ibid., p. 211]. На объектном уровне в него входят «понятия, терминология и система обозначений, определения, аксиомы и теоремы, мето­ды доказательства и решения проблем и [сами] проблемы и предположения», на метауровне – «метаматематические ценности сообщества, которые опреде­ляют предельную цель и методы предмета и инкапсулируют общие убеждения о его природе» [ibid.].

Подход Данмор, при котором, как не без иронии замечает З.А. Сокулер, «и овцы (т. е. признанные математические результаты и методы) целы, и волки (т. е. авторы, утверждающие существование научных революций в истории ма­тематики) сыты» [Сокулер, 1995, с. 53], покоится на весьма спорном убежде­нии в возможности однозначно разделить объектный и метауровень в матема­тике. «Автор убеждена, – пишет З.А. Сокулер, – в строгой кумулятивности “объектного уровня” математики. Ее не смущает, например, то, что в наше время никто не решает задачи методами греческой “геометрической алгебры” (хотя методы решения задач она помещает на объектный уровень)» [там же]. В самом деле, практически все, что Данмор поместила на объектный уровень математического мира – система понятий, терминология и система обозначе­ний, конкретные определения, аксиомы и формулировки теорем, методы до­казательства и решения проблем, сами проблемы и предположения – истори­чески изменчиво, регулярно отбрасывается в истории математики и не ведет себя кумулятивно.

Когда Кроу подразумевает сохранение полученных ранее результатов, то речь идет не о конкретных формулировках, но о некоторой не так-то легко уловимой сути, о главном смысле результата, который постоянно получает все новые и новые, уточненные и видоизмененные, формулировки. Ведь мате­матика постоянно переписывается, и понимание и убеждение себя в идентич­ности старого знания и какой-то части нового знания также достигается через перевод (часто очень вольный) на современный язык4.

Герберт Мертенс, еще один из ранних участников спора, с беспощадной ясностью подчеркивает это слабое место в позиции Кроу:


74

Теория и методология науки и техники

К несчастью, он (Кроу. – В. Ш.) не объясняет, что значит «в математи­ке», лишь указывает, что терминология, система обозначений, метаматема­тика, методология и историография – не в математике. Вероятно, Кроу под­разумевает «содержание» или «сущность» математики (но что это такое?). <…> Невозможно с уверенностью очистить содержание от терминологии, обозначений, метаматематики и т. п. В предлоге «в» кроется опасность для историка математики. Сегодняшний математик склонен объявлять всю ис­торию [математики] предысторией той математики, которую знает он. Тем самым все, что включено в современную математику или выводимо из нее, оказывается «в математике». [При этом] исторически значимые черты, та­кие как способ употребления понятий, общие убеждения, касающиеся со­ответствующей дисциплины, и т. п. естественно не попадают «в математи­ку» (курсив Дж. Даубена. – В. Ш.) [Mehrtens, 1976, p. 301‒302; 1992a, p. 25].

Мертенс также призывает не переоценивать кумулятивность развития ма­тематики, при котором принятые ранее теории никогда не отбрасываются:

Немногие математические теории, если вообще такие найдутся, были полностью отвергнуты (overthrown), однако многие теории вышли из упо­требления или были столь сильно изменены, что какое-либо сходство теперь едва ли вообще уловимо. Эти изменения часто происходили в результате вза­имосвязанных изменений в «содержании» и «метафизике» соответствующей дисциплины [Mehrtens, 1976, p. 302; 1992a, p. 26].

Пример, приводимый Мертенсом в подтверждение высказанной пози­ции, – превращение классической алгебры в современную в период с 1830-х по 1930-е гг.

Парадоксальным образом, из приведенных цитат не стоит делать вывод, что Мертенс полагает революции в математике возможными. Напротив, он ре­шительно отказывает «куновским революциям (Kuhnian revolutions)» как по­нятию в достаточной методологической полезности, хотя и признает суще­ствование в истории явлений, которые могли бы носить это имя. Причина в том, что названное понятие, с одной стороны, страдает недостаточной ясно­стью и определенностью, а с другой – перегружено не относящимися к делу коннотациями, например политическими. Подобная терминология, считает он, представляет опасность для истории математики. Поэтому Мертенс отвергает применимость к математике «общей схемы (the general pattern)» куновской концепции развития науки [Mehrtens, 1976, p. 312; 1992a, p. 35], но вместе с тем предлагает историкам математики взять на вооружение отдельные ее элементы, а именно понятия «научное сообщество», «парадигма» и «дисци­плинарная матрица», «нормальная наука», «аномалия».

В целом книга «Революции в математике» создает впечатление, что побе­да в споре Кроу и Даубена осталась за Даубеном, т. е. участники признали существование революций в математике5. В самом деле, Кроу, Мертенс


Шапошников В.А. Революции в математике: возвращаясь к старому спору…

75

и Даубен, три главных участника полемики 1970-х гг., специально для книги 1992 г. написали к своим старым статьям дополнения, которые красноречиво это демонстрируют.

В своем дополнении Даубен привел еще пару примеров концептуаль­ных революций в истории математики: новый стандарт строгости в анализе (О.Л. Коши) и нестандартный анализ (А. Робинсон). Подводя итоги, он писал с воодушевлением:

…когда происходит подлинная революция, существенная часть «более старой» математики оказывается замененной или значительно расширенной за счет понятий и техник, которые заметно меняют словарь и грамматику. <…> По мере того как математики осваиваются с новой математикой, изучая ее словарь и техники, их мышление также изменяется соответствующим об­разом. Как показывает история, математика не представляет собой простую последовательность результатов, образующих единую и непрерывную цепь, которая тянется от античности до настоящего времени. В ней есть собствен­ные революционные моменты, и они столь же необходимы для ее прогресса, сколь революции необходимы для прогресса всей науки. <…> Каждое поко­ление, всякая эпоха устанавливает собственные границы, пределы, шоры в отношении того, что возможно, того, что приемлемо. Революции в матема­тике выводят следующее поколение за пределы ранее установленного, к со­вершенно новым возможностям, как правило, невообразимым и немысли­мым с точки зрения предыдущего поколения. Подлинно революционные прозрения делают разум открытым для восприятия новых связей и возмож­ностей, новых элементов, иных методов и более высоких уровней абстракт­ности и общности. Революции внутри математики очевидным образом все-таки происходят (obviously do occur within mathematics). Если бы это было не так, мы по-прежнему считали бы на пальцах (курсив Дж. Даубена. – В. Ш.) [Dauben, 1992b, p. 80‒81].

Приведенный текст характерно обтекаем, в частности, благополучно соче­тает признание революций и сквозного прогресса математики. Несколько бо­лее определенно Даубен высказался по данному вопросу немного позже. Он настаивает на том, что Кроу и Данмор ошибаются, считая, что возможно наличие революций на метауровне при отсутствии их на объектном уровне ма­тематики. Сам Даубен убежден, что всякое революционное изменение на мета­уровне, которое он отождествляет со сменою парадигм в терминологии Куна и которое должно быть опознано в качестве такового современниками собы­тия, неизбежно коррелятивно должному и естественному расширению зна­ния на объектном уровне, приросту в самом «теле» знания (in a body of knowledge), т. е. прогрессу [Dauben, 1996, p. 135‒139, 143‒144]. По всей види­мости, концептуально позиция Даубена 1990-х гг. мало чем отличается от его же взглядов 1970-х гг.

Мертенс начинает с замечания, что, в отличие от прижившихся терми­нов «парадигма» и «научное сообщество», термин «революция» выглядит в начале 1990-х гг. «несколько вышедшим из моды (somewhat outmoded)» [Mehrtens, 1992b, p. 42]. Тем не менее он куда более примирительно, чем в 1970-е гг., настроен в отношении употребления слова «революции» при разговоре о развитии науки, но при условии его использования именно

76

Теория и методология науки и техники

в качестве метафоры, т. е. преимущественно в стилистических целях. Ис­следователю надлежит помнить о политическом характере этой метафоры и о том, что подобные стилистические инструменты не слишком устойчивы, имеют тенденцию менять свое значение и спектр стандартных ассоциаций. Слово «революция» слишком ценностно нагружено, применение его к нау­ке грозит участием в мифотворческом процессе поддержания или создания культа ученых-героев. Более серьезное и аналитическое использование дан­ной метафоры потребовало бы анализа изменения в структурах власти и за­конности, произошедших в результате со­ответствующего события, что в слу­чае математики и естествознания требует изрядного насилия над самой метафорой. По названным причинам Мертенс предлагает говорить не о «ре­волюциях», а вслед за Г. Башляром и М. Фуко об «эпистемологических препятствиях» и «эпистемологических разрывах» [Mehrtens, 1992b, p. 43]. Именно в терминах «препятствий (obstacles)» и «разрывов (raptures)» он предлагает описывать такие растянувшиеся почти на столетие события, как признание неевклидовых геометрий или рождение современной алгебры. Кроме того, для Мертенса важно рассматривать развитие математики на фоне других культурных процессов, понимать математику как «неотъемле­мую часть интеллектуальной истории» [ibid., p. 48]. Например, рождение новой математики в конце XIX – начале XX в. коррелятивно явлению мо­дернизма в искусстве. Это случайное совпадение или и то и другое следует рассматривать как часть единого культурного процесса [Mehrtens, 1990]? Помимо названного «разрыва» в истории математики XIX в., исследователь упоминает древнегреческий разрыв, разрыв эпохи Возрождения и, правда уже не столь уверенно, оформляющийся на наших глазах разрыв, связанный с результатами К. Гёделя и пришествием компьютеров [Mehrtens, 1992b, p. 46]. Стоит отвлечься от спора о терминологических тонкостях, и стано­вится очевидным, что Мертенса следует признать сторонником «“революци­онных” разрывов (“revolutionary” raptures)», т. е. революций в математике [ibid., p. 44‒48].

Послесловие для книги 1992 г. написал сам зачинщик спора М. Кроу. Он фактически признает правоту своих оппонентов6, утверждая, что люди склонны переоценивать кумулятивный характер математики и что вопрос о наличии или отсутствии революций в математике в существенной степени есть вопрос определения математики и способа проведения ее границ. Свое


Шапошников В.А. Революции в математике: возвращаясь к старому спору…

77

более раннее (1967 г.) противопоставление «формационных» и «трансформа­ционных» изменений Кроу теперь готов отождествить с предложенным Джил­лисом различием двух типов революций (соответственно франко-британского и русского) [Crowe, 1992b, p. 310].

3.2.2 Спор или согласие?

Спор или согласие?

Невзирая на все сказанное в предыдущем разделе, вывод о том, что победа в споре Кроу и Даубена осталась за Даубеном, при более внимательном рас­смотрении довольно быстро оказывается поверхностным и неоправданно по­спешным. Из того, что революции в математике все-таки происходят, вовсе не обязательно следует, что это «куновские» революции и что их можно пло­дотворно описывать с помощью разработанного им концептуального аппарата [Rowe, 1993, p. 321]. Как отмечает Б. Порсиоу [Pourciau, 2000, p. 297‒303], признание кумулятивности математики на уровне «результатов» прямо проти­воречит куновской концепции революций, и в этом смысле Кроу был изна­чально прав: если такая кумулятивность в математике есть, то (куновских) ре­волюций в ней нет. Более того, Порсиоу обращает внимание, что практически все авторы книги «Революции в математике», так же как и сам Кроу, признают кумулятивность математических результатов. В связи с этим говорить надо не о «споре Кроу и Даубена», а о «согласии Кроу и Даубена» [Pourciau, 2000, p. 301], согласии в том, что революции в куновском смысле в математике по существу невозможны. Революции в математике, которые предлагают при­знать участники полемики, – это революции в каком-то ином, отличном от ку­новского, смысле. Сам Порсиоу, тем не менее, отстаивает тезис, что в ма­тематике возможны революции именно куновского типа. Попытку такой революции, не удавшейся лишь по случайному стечению исторических об­стоятельств, он видит в интуиционистской математике Брауэра, которая «несо­измерима» с классической математикой.

Справедливость наблюдения Порсиоу подтверждается многочисленными публикациями, не вошедшими в книгу 1992 г., однако не менее показательны­ми. Так, одновременно с возникновением спора между Кроу и Даубеном по­явилась статья Д. Грабинер «Изменяется ли математическая истина с течением времени?» [Grabiner, 1974] (Кроу ссылается на нее в своей инициировавшей полемику статье 1975 г.). Эта статья посвящена революции, произошедшей в математическом анализе при переходе от XVIII к XIX в. и состоявшей в из­менении стандартов строгости. Завершается работа следующим выводом:

Математика растет двумя способами: не только посредством последова­тельного расширения, но также посредством изредка происходящих револю­ций. Только признавая возможность наличия ошибки в настоящем, мы мо­жем надеяться на то, что будущее принесет фундаментальное улучшение наших знаний. Мы можем утешаться тем, что бо́льшая часть старых кирпи­чей найдет место в новой постройке. Математика не является уникальной наукой без революций. Скорее, математика – та область человеческой дея­тельности, в которой происходят одновременно наименее разрушительные и все же наиболее фундаментальные революции [ibid., p. 364].

78

Теория и методология науки и техники

Описывая, как отношение к математической истине менялось со временем в истории математики, Грабинер характеризует происходящее как «переоцен­ку (re-evaluations)» сделанного в математике ранее. Как видим, она старается признать революции, но в то же время сохранить решающую кумулятивность математики на уровне результатов («кирпичей»), неслучайно же она оценивает революции в математике как «наименее разрушительные» по сравнению, ви­димо, с революциями в других областях человеческого знания.

Бостонский научный семинар (август 1974 г.), посвященный развитию ма­тематики после 1800 г., на котором Кроу впервые представил свои «десять зако­нов», также отнюдь не случайно в своем названии имел выражение «историче­ская эволюция» (не «революция»!)7, а названия целого ряда зачитанных на нем докладов содержали слова «прогресс в математике» (куновский подход отрицал возможность говорить о едином и сквозном прогрессе в науке). В качестве по­казательного примера можно указать статью И. Коппельман [Koppelman, 1975], которая строит целую классификацию механизмов прогрессивного перехода от старого к новому в истории математики. В ответ на вопрос Кроу, заданный во время обсуждения ее доклада, признает ли она революционные изменения в ма­тематике, Коппельман ответила: «Революция в математике происходит не ко­гда старые идеи отбрасывают как оказавшиеся ложными, но когда меняется их принятый масштаб и значение» [ibid., p. 463]. Для исследовательницы наличие революционных изменений никоим образом не противоречит кумулятивному развитию и прогрессу математики, чего, как известно, нельзя сказать о «кунов­ском» понимании революций.

3.2.3 Список литературы

Список литературы

Сокулер, 1995 – Сокулер З.А. Зарубежные исследования по философским проблемам математики 90-х гг.: Научно-аналитический обзор. М.: ИНИОН, 1995. 75 с.

Шапошников, 2019 – Шапошников В.А. Признавал ли Кун революции в математике? // Вестник Моск. ун-та. Сер. 7: Философия. 2019. В печати.

Birkhoff, Garwood, 1975 – <Proceedings of the American Academy Workshop on the His­torical Evolution of Modern Mathematics (Boston, August 7‒8, 1974) / Ed. by G. Birkhoff, S.A. Garwood> // Historia Mathematica. 1975. Vol. 2. No. 4. P. 425‒615.

Crowe, 1975 – Crowe M.J. Ten “Laws” Concerning Patterns of Change in the History of Mathematics // Historia Mathematica. 1975. Vol. 2. No. 2. P. 161‒166.

Crowe, 1992a – Crowe M.J. Ten «Laws» Concerning Patterns of Change in the History of Mathematics (1975) // Revolutions in Mathematics / Ed. by D. Gillies. N. Y.: Oxford University Press, 1992. P. 15‒20.

Crowe, 1992b – Crowe M.J. Afterword (1992): A Revolution in the Historiography of Mathe­matics? // Revolutions in Mathematics / Ed. by D. Gillies. N. Y.: Oxford University Press, 1992. P. 306‒316.

Dauben, 1984 – Dauben J.W. Conceptual Revolutions and the History of Mathematics: Two Studies in the Growth of Knowledge // Transformation and Tradition in the Sciences: Essays


Шапошников В.А. Революции в математике: возвращаясь к старому спору…

79

in Honor of I. Bernard Cohen / Ed. by E. Mendelsohn. N. Y.: Cambridge University Press, 1984. P. 81‒103.

Dauben, 1992a – Dauben J.W. Conceptual Revolutions and the History of Mathematics: Two Studies in the Growth of Knowledge (1984) // Revolutions in Mathematics / Ed. by D. Gillies. N. Y.: Oxford University Press, 1992. P. 49‒71.

Dauben, 1992b – Dauben J.W. Appendix (1992): Revolutions Revisited // Revolutions in Mathematics / Ed. by D. Gillies. N. Y.: Oxford University Press, 1992. P. 72‒82.

Dauben, 1996 – Dauben J.W. Paradigms and Proofs: How Revolutions Transform Mathema­tics // Paradigms and Mathematics / Ed. by E. Ausejo and M. Hormigón. Madrid: Siglo XXI de Es­paña Editores, 1996. P. 117‒148.

Dunmore, 1992 – Dunmore C. Meta-Level Revolutions in Mathematics // Revolutions in Mathematics / Ed. by D. Gillies. N. Y.: Oxford University Press, 1992. P. 209‒225.

François, Van Bendegem, 2010 – François K., Van Bendegem J.P. Revolutions in Mathemat­ics. More Than Thirty Years after Crowe’s “Ten Laws”. A New Interpretation // PhiMSAMP. Phi­losophy of Mathematics: Sociological Aspects and Mathematical Practice / Ed. by B. Löwe and T. Müller. L.: College Publications, 2010. P. 107‒120.

Gillies, 1992 – Gillies D. Introduction // Revolutions in Mathematics / Ed. by D. Gillies. N. Y.: Oxford University Press, 1992. P. 1‒14.

Gillies (ed.), 1992 – Revolutions in Mathematics / Ed. by D. Gillies. N. Y.: Oxford University Press, 1992. 353 p.

Grabiner, 1974 – Grabiner J.V. Is Mathematical Truth Time-Dependent? // The American Mathematical Monthly. 1974. Vol. 81. No. 4. P. 354‒365.

Koppelman, 1975 – Koppelman E. Progress in Mathematics // Historia Mathematica. 1975. Vol. 2. No. 4. P. 457‒463.

Kuhn, 1970 – Kuhn T.S. The Structure of Scientific Revolutions, 2nd ed. Chicago: University of Chicago Press, 1970. 210 p.

Mehrtens, 1976 – Mehrtens H. T.S. Kuhn’s Theories and Mathematics: A Discussion Paper on the “New Historiography” of Mathematics // Historia Mathematica. 1976. Vol. 3. No. 3. P. 297‒320.

Mehrtens, 1990 – Mehrtens H. Moderne – Sprache – Mathematik: Eine Geschichte des Stre­its um die Grundlagen der Disziplin und des Subjekts formaler Systeme. Frankfurt am Main: Suhr­kamp, 1990. 640 S.

Mehrtens, 1992a – Mehrtens H. T.S. Kuhn’s Theories and Mathematics: A Discussion Paper on the “New Historiography” of Mathematics (1976) // Revolutions in Mathematics / Ed. by D. Gillies. N. Y.: Oxford University Press, 1992. P. 21‒41.

Mehrtens, 1992b – Mehrtens H. Appendix (1992): Revolutions Reconsidered // Revolutions in Mathematics / Ed. by D. Gillies. N. Y.: Oxford University Press, 1992. P. 42‒48.

Pourciau, 2000 – Pourciau B. Intuitionism as a (Failed) Kuhnian Revolution in Mathema­tics // Studies in the History and Philosophy of Science. Part A. 2000. Vol. 31. No. 2. P. 297‒329.

Rowe, 1993 – Rowe D.E. Review of Gillies D. (ed.), Revolutions in Mathematics, Oxford University Press, 1992 // Historia Mathematica. 1993. Vol. 20. No. 3. P. 320‒323.

3.2.4 Revolutions in mathematics: an old debate revisited. Part 1

Revolutions in mathematics: an old debate revisited. Part 1

Vladislav A. Shaposhnikov

Lomonosov Moscow State University. 27/4 Lomonosovsky Av., Moscow, GSP-1, 119991, Russian Federation; e-mail: shaposhnikov@philos.msu.ru

The 1970s to 1990s constitute a crucial period in the history of the philosophy of mathemat­ics for it was the time when the philosophy of mathematical practice movement took shape. One of its most notable episodes arguably was the debate concerning the existence and

80

Теория и методология науки и техники

meaning of revolutions in the history of mathematics which was triggered by the question whether T.S. Kuhn’s extremely influential theory of science applies to mathematics or not. The paper attempts at revisiting that debate in search of its outcome and possible signifi­cance for the philosophy of mathematics nowadays. The debate was initiated by a Crowe – Dauben controversy: while M. Crowe claimed that revolutions never occur in mathematics, J. Dauben objected that revolutions do occur within it. Tracking the course of the debate during the three decades in question, in this paper, I have concluded that only the nominal victory was Dauben’s while the real one was Crowe’s. The existence of “revolutions” in the history of mathematics was generally accepted, but for the most part not in the Kuhnian sense of the word for that acceptance was combined with the ubiquitous presence of the be­lief in the strictly progressive accumulation of the results throughout the history of mathe­matics. In contradistinction to the scholarly works that assert the fruitlessness of the debate on revolutions in mathematics, in my paper, some intellectual trends brought to the fore by it are recognised. These trends are still highly relevant to the philosophy of mathematical prac­tice; the positive ones call for further scrutiny while the negative ones for conscious opposi­tion.

Keywords: philosophy of mathematics, philosophy of mathematical practice, revolutions in mathematics, cumulativity of the development of mathematics, T.S. Kuhn

3.2.5 References

References

Crowe, M.J. “Ten ‘Laws’ Concerning Patterns of Change in the History of Mathematics”, Historia Mathematica, 1975, vol. 2, no. 2, pp. 161‒166.

Crowe, M.J. “Ten‘Laws’ Concerning Patterns of Change in the History of Mathematics (1975)”, in: Revolutions in Mathematics, ed. by D. Gillies. New York: Oxford University Press, 1992, pp. 15‒20.

Crowe, M.J. “Afterword (1992): A Revolution in the Historiography of Mathematics?”, in: Re­volutions in Mathematics, ed. by D. Gillies. New York: Oxford University Press, 1992, pp. 306‒316.

Dauben, J.W. “Conceptual Revolutions and the History of Mathematics: Two Studies in the Growth of Knowledge”, in: Transformation and Tradition in the Sciences: Essays in Honor of I. Bernard Cohen, ed. by E. Mendelsohn. New York: Cambridge University Press, 1984, pp. 81‒103.

Dauben, J.W. “Conceptual Revolutions and the History of Mathematics: Two Studies in the Growth of Knowledge (1984)”, in: Revolutions in Mathematics, ed. by D. Gillies. New York: Ox­ford University Press, 1992, pp. 49‒71.

Dauben, J.W. “Appendix (1992): Revolutions Revisited, in: Revolutions in Mathematics, ed. by D. Gillies. New York: Oxford University Press, 1992, pp. 72‒82.

Dauben, J.W. “Paradigms and Proofs: How Revolutions Transform Mathematics”, in: Para­digms and Mathematics, ed. by E. Ausejo and M. Hormigón. Madrid: Siglo XXI de España Edi­tores, 1996, pp. 117‒148.

Dunmore C. “Meta-Level Revolutions in Mathematics)”, in: Revolutions in Mathematics, ed. by D. Gillies. New York: Oxford University Press, 1992, pp. 209‒225.

François, K., Van Bendegem, J.P. “Revolutions in Mathematics. More Than Thirty Years after Crowe’s ‘Ten Laws’. A New Interpretation”, in: PhiMSAMP. Philosophy of Mathematics: Socio­logical Aspects and Mathematical Practice, ed. by B. Löwe and T. Müller. London: College Publi­cations, 2010, pp. 107‒120.

Gillies, D. “Introduction”, in: Revolutions in Mathematics, ed. by D. Gillies. New York: Ox­ford University Press, 1992, pp. 1‒14.

Grabiner, J.V. “Is Mathematical Truth Time-Dependent?”, The American Mathematical Monthly, 1974, vol. 81, no. 4, pp. 354‒365.

Шапошников В.А. Революции в математике: возвращаясь к старому спору…

81

Koppelman, E. “Progress in Mathematics”, Historia Mathematica, 1975, vol. 2, no. 4, pp. 457‒463.

Kuhn, T.S. The Structure of Scientific Revolutions, 2nd ed. Chicago: University of Chicago Press, 1970. 210 pp.

Mehrtens, H. “T.S. Kuhn’s Theories and Mathematics: A Discussion Paper on the ‘New His­toriography’ of Mathematics”, Historia Mathematica, 1976, vol. 3, no. 3, pp. 297‒320.

Mehrtens, H. Moderne – Sprache – Mathematik: Eine Geschichte des Streits um die Grundla­gen der Disziplin und des Subjekts formaler Systeme. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1990. 640 S.

Mehrtens, H. “T.S. Kuhn’s Theories and Mathematics: A Discussion Paper on the ‘New His­toriography’ of Mathematics (1976)”, in: Revolutions in Mathematics, ed. by D. Gillies. New York: Oxford University Press, 1992, pp. 21‒41.

Mehrtens, H. “Appendix (1992): Revolutions Reconsidered”, in: Revolutions in Mathematics, ed. by D. Gillies. New York: Oxford University Press, 1992, pp. 42‒48.

Pourciau, B. “Intuitionism as a (Failed) Kuhnian Revolution in Mathematics”, Studies in the History and Philosophy of Science. Part A, 2000, vol. 31, no. 2, pp. 297‒329.

Revolutions in Mathematics, ed. by D. Gillies. New York: Oxford University Press, 1992. 353 pp.

Rowe, D.E. “Review of Gillies D. (ed.), Revolutions in Mathematics, Oxford University Press, 1992”, Historia Mathematica, 1993, vol. 20, no. 3, pp. 320‒323.

Shaposhnikov, V.A. “Priznaval li Kun revolyutsii v matematike?” [Did Kuhn Recognize Rev­olutions in Mathematics?], Vestnik Moskovskogo Universiteta, Series 7: Philosophy, 2019, forth­coming (In Russian)

Sokuler, Z.A. Zarubezhnyye issledovaniya po filosofskim problemam matematiki 90-kh go­dov: Nauchno-analiticheskiy obzor [Foreign Studies in the Philosophy of Mathematics of the 1990s: A Review]. Moscow: INION Publ., 1995. 75 pp. (In Russian)

Философия науки и техники

2019. Т. 24. № 2. С. 82–95

УДК: 168+930.1

Philosophy of Science and Technology

2019, vol. 24, no. 2, pp. 82–95

DOI: 10.21146/2413-9084-2019-24-2-82-95

И.Ю. Алексеева

3.3 Управление исторической памятью как трансдисциплинарная проблема

Управление исторической памятью
как трансдисциплинарная проблема

Алексеева Ирина Юрьевна – доктор философских наук, ведущий научный сотрудник. Институт философии РАН. Российская Федерация, 109240, г. Москва, ул. Гончарная, д. 12, стр. 1; e-mail: ialexeev@inbox.ru

В статье раскрывается междисциплинарный и трансдисциплинарный характер проблем формирования исторической памяти, ее модификации и активации. Рассматривая слож­ные взаимосвязи исторической памяти с исторической наукой, автор опирается на ра­боты современных историков – Б.Н. Миронова, И.М. Савельевой, В.В. Согрина. Осо­бое внимание уделяется обсуждаемым в этих работах вопросам «суверенитета исторической профессии», «клиотерапевтической» ориентации исследований, оценки «презентизма» как методологической установки. Характеризуются подходы к феноме­ну исторической памяти, представленные в других гуманитарных науках – философии, социологии, политологии, педагогике. Подчеркивается отличие профессиональных ценностей ученого от ценностей представителей других профессий, существенно влия­ющих на историческую память человека и обшества. Речь идет о создателях произведе­ний художественной литературы и искусства, журналистах, политтехнологах, произво­дителях видеоигр. Память о прошлом представлена в данной статье как важный фактор информационно-психологической безопасности личности и общества, приобретающий особое значение в условиях «исторических войн», или «войн памяти».

Ключевые слова: историческая память, память о прошлом, презентизм, «войны памя­ти», информационно-психологическая безопасность, трансдисциплинарность

В философской литературе, посвященной проблематике управления, сегодня можно встретить такие, необычные на первый взгляд, словосочетания, как «управление свободой», «управление временем», «управление памятью». Слово «управление» в подобных случаях употребляется в качестве синонима таких слов, как «распоряжение», «организация», «влияние», «воздействие».

Алексеева И.Ю. Управление исторической памятью…

83

Наряду с упомянутыми используется и абсурдное (если понимать его букваль­но) выражение «управление прошлым». Однако за этой эффектной формули­ровкой, как правило, не кроются представления о способности человека вли­ять на прошлое как таковое и производить изменения в последнем: речь идет о влиянии на память о прошлом – прежде всего, на историческую память об­ществ, групп и отдельных людей. Это предполагает изменения в организации данного вида памяти, перемещение тех или иных фактов из «накопительных устройств памяти» в активную память (и наоборот), включение в сферу обще­ственного внимания новых интерпретаций событий прошлого и т. д. Не слу­чайно проблематика исторической памяти обсуждается во взаимосвязи с во­просами «исторической политики», «политики памяти», «политического использования прошлого», «войн памяти», информационной политики и ин­формационных войн. Если управление вообще понимается как «преобразую­щая и направляющая деятельность, осуществляемая субъектом по отношению к объекту управления, обеспечивающая достижение заданной цели», а про­цесс управления – как «процесс воздействия субъекта на объект, направлен­ный на упорядочение, сохранение, разрушение или изменение системы объек­та в соответствии с поставленной целью» [Диев, 2018, с. 51], то управление исторической памятью может рассматриваться как особый вид управления. В этом контексте уместна постановка вопросов о специфике памяти как объек­та разного рода воздействий, о субъектах воздействия и деятельности, о целях, которые ставят перед собой субъекты, о ценностно-нормативных системах, ре­гулирующих «управление памятью».

Проблематика, связанная с феноменом исторической памяти, находится на пересечении интересов разных гуманитарных наук – философии, социоло­гии, политологии, филологии, психологии. К указанной проблематике имеют отношение не только гуманитарные, но также технические и естественные науки – прежде всего, информатика и нейронауки. Однако практический ха­рактер, общественная и личностная значимость задач, касающихся формиро­вания исторической памяти (как и определения ее надлежащего места и роли в самосознании человека и общества), позволяют вести речь не только о меж­дисциплинарном, но и о трансдисциплинарном статусе проблем историче­ской памяти. Под трансдисциплинарностью в данном случае имеется в виду свойство проблемы не только не «помещаться» в рамки какой-либо одной научной дисциплины, но и выходить вовсе за пределы науки – в сферу прак­тики и жизненные миры людей.

3.3.1 «Историческая политика» и профессиональные ценности

«Историческая политика» и профессиональные ценности

Существенную часть в исторической памяти современного человека и об­щества занимают знания, накопленные исторической наукой. Однако вопрос об отношении исторической науки к исторической памяти не так прост, как мо­жет показаться на первый взгляд. Примечательны характеристики современной ситуации, представленные в работах М.М. Федоровой: «…история и память, всегда тесно взаимосвязанные, оказались в состоянии жесткого противостоя­ния, доходящего до разрыва», «…память – в ущерб истории – заполнила собой

84

Теория и методология науки и техники

все пространство отношений человека к своему прошлому, более того, она встала над историей в качестве главного способа управления прошлым» [Федо­рова, 2018, с. 109].

М.М. Федорова выделяет три группы наиболее остро дискутируемых в связи с этим вопросов, требующих философской рефлексии. Первую группу составляют вопросы, относящиеся к специфике взаимодействия исторической науки и практической политики, вторую – вопросы связи мемориальных прак­тик с процессами коллективной идентификации, третью – вопросы разли­чения ролей историка, эксперта и судьи [Там же, с. 115‒116]. Соглашаясь с правомерностью такого различения, отметим, что именно вопросы первой из упомянутых групп наиболее очевидным образом «вторгаются» в сферу фи­лософии науки и теории познания.

Выражение «историческая политика» обычно употребляется как синоним «политики памяти». При этом речь идет о политике, проводимой государ­ствами, влиятельными организациями и сообществами. «Политику памяти (politics of memory), – пишет Д.В. Ефременко, – можно рассматривать как функционирующую систему взаимодействий и коммуникаций различных ак­торов относительно политического использования прошлого [Ефременко, 2018, с. 68]. Как правило, сообщество ученых-историков (чья профессиональ­ная деятельность регулируется ценностно-нормативной системой, харак­терной для науки в целом, а также ценностями и нормами, учитывающими специфику исторического исследования) не только не рассматривается в каче­стве субъекта «исторической политики», но противопоставляется субъектам такого рода политики.

Порой сама постановка вопроса о влиянии историка на историческую па­мять воспринимается как «соблазн», связанный с отказом ученого от производ­ства «просто научного знания», вступлением в альянсы «власти и памяти», «власти и забвения» и, как следствие, «историзацией» наличной политической реальности [Савельева, Полетаев, 2005a, с. 170]. Следует отметить, однако, что, понимая слово «политика» в более широком смысле – как образ действий, пред­полагающий выработку стратегий и принятие тактических решений, – можно вести речь о политике самых разных субъектов (как индивидуальных, так и кол­лективных), не соотносимых непосредственным образом с государственной властью. С таких позиций субъектом исторической политики может считаться и независимый ученый, не входящий в упомянутые «альянсы с властью».

Что же касается исторической памяти как таковой, то ее роль в жизни че­ловека и общества не может и не должна быть сведена к роли объекта «исто­рической политики». В.А. Лекторский справедливо характеризует историче­скую память как неотъемлемую часть сознания и самосознания общества, в существенном смысле аналогичную автобиографической памяти человека, а самосознание личности – как включающее осознание собственной принад­лежности к некой исторической общности. При этом особое значение приоб­ретает достоверность исторической памяти, а историческая наука восприни­мается как образец осознанного отношения к вопросам достоверности знаний о прошлом [Лекторский, 2001, с. 245‒246]. Стремление к достоверности не исключает различий в оценках исторических событий разными учеными

Алексеева И.Ю. Управление исторической памятью…

85

(или одним и тем же ученым в разные периоды своей деятельности) или в критериях отбора фактов для повествования.

Трудности изучения «следов прошлого в настоящем» порождают мно­жество методологических и этико-аксиологических проблем. Современные историки, предлагая способы урегулирования таких проблем, надеются уменьшить число случаев, «когда доктора исторических наук извлекают из одного и того же архивного документа взаимоисключающие факты» [Со­грин, 2018, с. 198], однако не утверждают, что подобных случаев можно во­все избежать. Объективная историческая истина имеет статус ценности, от­казаться от которой означало бы, как правомерно утверждает историк В.В. Согрин, «поставить крест на исторической науке и профессии». При­знавая, что «историческая истина как абсолютная категория недостижима», В.В. Согрин настаивает, что приближение к ней возможно и необходимо. Противопоставляя профессиональную историографию другим видам исто­риографии1, прежде всего «пропагандистской» и «обывательской», этот ав­тор подчеркивает, что для профессиональной историографии характерно особое отношение к первоисточнику и к историографической традиции. Ученый-историк должен стремиться к «непредвзятому и сбалансированно­му привлечению источникового материала исследуемой темы, максималь­ному приближению к точной мере противоречивых и разнообразных исто­рических фактов», а также к «полнокровному знанию и использованию историографии исследуемой темы» [Там же].

«Пропагандистскую» историографию В.В. Согрин характеризует как вы­полняющую задачи формирования исторического знания и сознания, угодного власти, а «обывательскую» – как поле деятельности более или менее незави­симых авторов, не имеющих представления о специфике исторических иссле­дований, однако самонадеянно претендующих на знание исторической исти­ны. «Публицист и писатель, – пишет В.В. Согрин, – не имеют представления о характере исторической науки, но рассматривают себя как носителей исто­рической истины. Профессиональные историки подчас добровольно следуют в фарватере пропагандистской и обывательской историографии. Осознание су­веренитета исторической профессии и ее собственного места в формулирова­нии исторического знания – задача, на мой взгляд, актуальная и перманент­ная» [Там же, с. 186].

Вопрос о «суверенитете исторической профессии» как важнейшей ценно­сти в работе ученого-историка приобретает особое значение в условиях, когда представления общества о собственном прошлом становятся полем конкурен­ции различных сил, не только отстаивающих разные мнения по тому или иному конкретному вопросу, но и реализующих разные принципиальные установки и находящихся в сфере действия различных ценностно-нормативных систем. Было бы большим упрощением считать историков единственной группой про­фессионалов, воздействующих на историческую память общества, зачисляя при этом представителей других родов занятий в категорию непрофессионалов


86

Теория и методология науки и техники

(пусть и весьма влиятельных). Такой упрощенный взгляд склонен игнорировать ценности и нормы профессиональных групп (например, журналистов), играю­щих существенную роль в формировании исторического сознания и самосозна­ния общества. Между тем артикуляция этих норм и ценностей, а также сопо­ставление ценностно-нормативных систем различных субъектов формирования исторической памяти общества и человека – необходимая предпосылка осмыс­ления положения дел, сложившегося в данной области.

Очевидно, что ни журналисту, ни писателю не может быть вменено в обя­занность необходимое для историка знание историографической традиции или скрупулезное изучение источников. Тем не менее истина является ценностью, с которой профессиональный журналист обязан считаться. Этические стан­дарты журналистики предполагают, что представитель данной профессии рас­пространяет и комментирует лишь ту информацию, в достоверности которой он убежден, не искажает фактов и отделяет факты от мнений и гипотез. Од­нако журналист несравненно более свободен, чем ученый, в интерпретации фактов, выражении личного к ним отношения и собственных политических пристрастий.

Особое дело – ценности творческой деятельности писателя, вопросы соот­ношения исторической истины и художественной правды. Автор художествен­ного произведения, ориентированный на классические ценности, стремится изучить (в меру собственных сил, несопоставимых с возможностями ученого-историка) материалы, относящиеся к описываемой эпохе и историческим лич­ностям, избегать противоречий с признанными историческими фактами. Вместе с тем художественное произведение невозможно без вымышленных ситуаций и без героев, рожденных писательским воображением. Однако в современном литературном пространстве все более заметными становятся произведения, чьи авторы принципиально отказываются проявлять почтение к исторической ис­тине. Так, наряду с давно известным жанром исторического романа получает распространение псевдоисторический роман. Соответственно, производятся псевдоисторические кинофильмы и сериалы, демонстрация которых может предваряться пояснением «авторы не ставили перед собой задачу реконструк­ции исторических событий» и ему подобными.

Что же касается так называемых исторических видеоигр (или компьютер­ных игр), то едва ли не все они являются на деле псевдоисторическими. И это не удивительно. Стремление к соответствию материала игры историческим фактам заведомо не входит в число профессиональных добродетелей разра­ботчиков подобного «софта». Игра должна развлекать и увлекать, и если для данной цели нужно «усадить» на динозавров солдат немецкой армии периода Второй мировой войны, то почему бы этого не сделать? Знатоки игр утвержда­ют, что стремление разработчиков «воссоздать историю» ведет, как правило, к тому, что игра становится скучной [Самые исторически достоверные ПК-иг­ры, web]. Эффекты влияния видеоигр на историческую память человека от­нюдь не очевидны, однако участие данного вида информационной продукции в «войнах памяти» является реальностью.

Государственные и общественные мероприятия, посвященные событиям прошлого (в литературе по проблематике исторической памяти такие меро‐

Алексеева И.Ю. Управление исторической памятью…

87

приятия относят к «коммеморативным практикам»), все чаще готовятся при участии политтехнологов. Представители данного рода занятий, как правило, ориентированы на быстрое достижение конкретного результата, способствую­щего формированию желаемого имиджа групп и персон, чьи интересы об­служивает политтехнолог. Важной составляющей подобного имиджа является эмоциональная связь обслуживаемого лица (организации, группы) с обще­ством (или определенными частями общества), возникающая и укрепляющаяся в процессе совместного воспоминания и переживания общей истории. Не уди­вительно, что способы представления прошлого зависят в подобных случаях от интересов заказчика. Даже если работу политтехнолога выполняет человек с историческим образованием и ученой степенью по истории, этот человек в данной работе должен руководствоваться ценностями и нормами, весьма от­личными от тех, что регулируют профессиональную деятельность историка.

Сложные проблемы возникают на пересечении ценностно-нормативных систем исторической науки и педагогической деятельности. Речь идет, прежде всего, о формировании исторической памяти ребенка и подростка в процессе преподавания истории в средней школе.

В сообществе ученых-историков представлены разные взгляды на то, ка­ким образом профессиональная историография может и должна откликаться на запросы современности. На рубеже XX и XXI вв. доктор исторических наук Б.Н. Миронов, автор неоднократно переиздававшегося двухтомника «Социаль­ная история России периода империи (XVIII – начало XX в.)», выдвинул идею «клиотерапии», т. е. «лечения историей». «Историки, – пишет Б.Н. Миронов, – могут стать социальными врачами. Подобно тому как психоаналитик избавляет пациентов от различных комплексов, которые мешают им жить, путем объек­тивного анализа их личной истории, так и историки могут избавить свой народ от комплексов, сформировавшихся в ходе национальной истории <…> путем достоверного анализа прошлого» [Миронов, 2003, с. 16]. Клиотерапевтический эффект собственного исследования упомянутый автор связывает с тем, что ему удалось, «опираясь на достижения отечественной и зарубежной, прежде всего американской, историографии, которая в настоящее время является самой про­двинутой частью зарубежной русистики, используя понятийный аппарат и под­ходы современной социальной науки», выявить такие закономерности, как «поступательность» и «нормальность» российского исторического процесса. «Нормальность» по Б.Н. Миронову означает, что Россия является одной из ев­ропейских стран, а потому имеет все основания надеяться на европейское бла­гополучие в будущем: «Россия – не ехидна в ряду европейских народов, а нор­мальная европейская страна, в истории которой трагедий, драм и противоречий нисколько не больше, чем в истории любого другого европейского государства. <…> Нормальность развития – гарантия того, что в свое время и в России бу­дет и благосостояние, и правовое государство, и гражданское общество, и все другие блага цивилизации, которых так жаждет современный россиянин» [Там же, с. 17]. Отметим соответствие рассуждений подобного рода умонастроениям значительной части российского общества.

Позицию Б.Н. Миронова можно рассматривать как проявление презентиз­ма (от англ. «present» – настоящее) в историографии. Презентизм в общем

88

Теория и методология науки и техники

смысле предполагает конструктивистский взгляд на историю как на образ про­шлого, создание которого осуществляется в настоящем и не может быть неза­висимым от сегодняшних забот и запросов. Презентизм как концептуальное направление в историографии открыто заявил о себе в конце XIX в. в США. Характеризуя американский презентизм, И.М. Савельева и А.В. Полетаев при­водят следующие показательные цитаты. Ф. Тернер в работе «Значение ис­тории», опубликованной в 1891 г., писал: «Каждый век пытается сформу­лировать свою концепцию прошлого. Каждый век заново пишет историю прошлого, соотнося ее с главной темой своего времени» [Tumer, 1972, p. 200, цит. по: Савельева, Полетаев, 2005b, с. 64]. Дж. Робинсон и Ч. Бирд в преди­словии к изданному в 1907‒1908 гг. учебнику «История современной Европы» заявляли, что «сознательно подчинили прошлое настоящему <…> чтобы чита­тель мог идти в ногу со временем; с пониманием просматривать международ­ные новости в утренней газете» [Robinson J.H., Beard Ch., 1972, p. 257, цит. по: Савельева, Полетаев, 2005b, с. 64]. «Одним из самых распространенных след­ствий презентистского подхода к истории, – пишут И.М. Савельева и А.В. По­летаев, – является взгляд на прошлое как на источник опыта. Причем важно подчеркнуть, что исторический опыт играет двоякую роль: используется для политической ориентации принятия политических решений, а также для оправдания и объяснения этих решений и связанных с ними действий» [Са­вельева, Полетаев, 2005b, с. 76].

Уподобление историка психоаналитику, предложенное Б.Н. Мироновым, вряд ли может считаться удачным – слишком уж велики различия между нев­розами у человека и «социальными неврозами», между методами добывания (и систематизации) знаний о прошлом общества и методиками воздействия на бессознательное индивида. Тем не менее нельзя не признать, что память о социальном прошлом является одним из важных факторов информационно-психологической безопасности общества и личности.

3.3.2 Память о прошлом как фактор информационно-психологической безопасности

Память о прошлом
как фактор информационно-психологической безопасности

Под информационно-психологической безопасностью личности понима­ют состояние защищенности психики от действия информационных факторов, препятствующих формированию и успешному функционированию адекват­ной информационно-ориентировочной основы поведения и (или) вызываю­щих недопустимое понижение психологического потенциала человека [Гра­чев, 2003, с. 145; Смолян и др., 1997, с. 6‒7]. Выражение «психологический потенциал» означает интегральную характеристику всех психологических свойств человека, необходимых для осуществления продуктивной жизнедея­тельности. При этом продуктивной считается жизнедеятельность, обладающая такими свойствами, как 1) устойчивость, 2) направленность на удовлетворе­ние биологических, материальных и духовных потребностей человека, 3) спо­собность обеспечивать все большую независимость субъекта от неблагоприят­ных условий среды. Информационно-психологическая безопасность личности тесно связана с информационно-психологической безопасностью общества,

Алексеева И.Ю. Управление исторической памятью…

89

однако вопросы формирования адекватной информационно-ориентировочной основы жизнедеятельности общества в целом (как и вопросы обеспечения необходимого социально-психологического потенциала) имеют свою специ­фику, определяемую особенностями общества как сложной системы.

Термин «информационно-психологическая безопасность» был предложен и введен в научный оборот российскими психологами в середине 90-х гг. XX в. В некоторых контекстах данный термин можно рассматривать в каче­стве своеобразного дополнения к достаточно давно известному термину «пси­хологическая защита», однако чаще всего он употребляется как базовый для соответствующего направления исследований. Осознанию важности про­блем информационно-психологической безопасности способствовало разви­тие электронных коммуникационных технологий, ведущее к существенному увеличению объемов информации, получаемой человеком по техническим ка­налам связи, а не из собственного опыта и непосредственного общения. Осо­бое значение в этом контексте приобретает все более широкое использование современных информационных технологий для воздействий на сознание чело­века самыми разными субъектами, как индивидуальными, так и коллективны­ми, преследующими собственные цели, зачастую далекие от интересов чело­века, подвергающегося таким воздействиям.

Одним из важных факторов информационно-психологической безопасно­сти человека является положительный (и при этом не порывающий связей с действительностью) «само-образ». Речь идет не только об образе «Я», но и об образе «Мы», то есть совокупности знаний и представлений о группе или общности, с которой данный человек себя отождествляет. Память о прошлом как автобиографическая память личности – существенная часть образа «Я». Репрезентация этого вида памяти в автобиографическом повествовании пред­полагает в качестве условия отсутствие угроз использования сказанного или написанного против самого автора [Щедрина, 2017, с. 115‒117]. Однако на от­сутствие подобных угроз вряд ли может рассчитывать автор, повествующий о прошлом исторической общности, к которой он принадлежит. В современ­ном информационном пространстве разворачиваются «войны памяти», являю­щиеся результатом и инструментом «исторической политики» государств, ор­ганизаций и групп.

О.Ю. Малинова, отмечая значимость «общепринятых» представлений о прошлом в самосознании современных сообществ, так характеризует моти­вы политического использования прошлого: «Без обращения к коллективной памяти трудно обойтись, когда речь идет о легитимации и делигитимации су­ществующего режима, политическом целеполагании, мобилизации поддерж­ки, критике оппонентов и прочих задачах, составляющих предмет ежедневной заботы политиков. Неудивительно, что история все чаще становится ареной политического соперничества» [Малинова, 2014, с. 69]. Поскольку представ­ления о коллективном прошлом являются частью самосознания личности, «войны памяти» порождают новые вызовы информационно-психологической безопасности человека.

Реакция на подобного рода угрозы находит яркое выражение в обществах, для которых характерна высокая степень осознания взаимосвязи и взаимоза‐

90

Теория и методология науки и техники

висимости «Я» и «Мы». Примером могут служить события на Дальнем Восто­ке, вызванные изданием в Японии учебников истории, оправдывающих воен­ные действия этой страны в Азии, начатые в 30-е гг. XX в. и продолжавшиеся до конца Второй мировой войны, а также проводившуюся в этот период поли­тику в отношении народа Кореи. Так, в апреле 2001 г. в Сеуле проходили анти­японские выступления, ставшие ответом на издание «Нового учебника ис­тории», написанного членами созданного в 1997 г. «Общества по реформе учебников истории» и одобренного Министерством образования Японии. В этом учебнике война, начатая Японией в 30-е гг., была представлена как «Великая война в Восточной Азии», имевшая целью создание «Великой азиат­ской зоны совместного процветания»; при этом были практически проигнори­рованы страдания и ущерб, причиненные народу Кореи японскими властями. Возмущение корейцев вызывало и толкование истории корейско-японских от­ношений начиная с древних времен [Стрелова, 2012]. Результатом стали де­монстрации в Сеуле, участники которых жгли японские флаги. Посол Японии был вызван в правительство, Южнокорейская ассоциация учителей истории выступила с протестом против фальсификации истории своей страны. В это же время в Токио группа корейских историков провела многодневную голо­довку, посол Южной Кореи неоднократно встречался с министром образова­ния Японии, призывая внести исправления в учебник, а после отказа мини­стерства сделать это посол был отозван в Сеул для консультаций. В середине «нулевых» соседи Японии были возмущены решением Министерства образо­вания этой страны одобрить учебники, авторы которых преуменьшали разме­ры массовых убийств гражданского населения Китая в 1937 г. во время «нан­кинской бойни». Протестные акции, ставшие ответом на одобрение таких учебников, состоялись в ряде китайских городов, в Пекине прошли митинги у японского посольства. Дело не ограничилось мероприятиями мирного ха­рактера, протестующие громили витрины японских магазинов и ресторанов [Там же, с. 92‒93].

Жители Российской Федерации и русские, живущие за ее пределами, не проявляют в подобных формах своего возмущения содержанием учебной ли­тературы. Это не означает, что наши соотечественники в целом безразлично относятся к «исторической политике», направленной на оправдание действий против России и русских. Уже в 90-х гг. XX в. педагоги в бывших советских республиках выражали беспокойство в связи со стрессами, которым подверга­ются русские дети, вынужденные изучать историю по учебникам новых неза­висимых государств. В «нулевых» годах в рамках проекта «Формирование у мо­лодежи неконфронтационных, интеграционных взглядов на историю в России и странах постсоветского пространства» было проведено масштабное исследо­вание, в ходе которого осуществлен сбор и частичный перевод 187 школьных учебников и учебных пособий по истории 12 стран, ранее имевших статус со­ветских республик. Это Азербайджан, Армения, Беларусь, Грузия, Казахстан, Кыргызстан, Латвия, Литва, Молдова, Узбекистан, Украина, Эстония. Анализ соответствующих материалов представлен в докладе «Освещение общей исто­рии России и народов постсоветских стран в школьных учебниках истории но­вых независимых государств» [Освещение общей истории, 2009] и других

Алексеева И.Ю. Управление исторической памятью…

91

публикациях. «Анализ школьных учебников истории постсоветских стран, – пишет А.И. Филиппов, – показывает, что, за исключением Белоруссии и (в меньшей степени) Армении, все остальные страны пошли по пути пре­подавания подрастающему поколению националистической трактовки исто­рии, основанной на мифах об автохтонности, <…> об этнической однород­ности, о заклятом враге. При этом в качестве заклятого врага используется образ России и русских» [Филиппов, 2015, с. 48]. Усилия, прилагавшиеся Россией и русскими для социально-экономического развития национальных окраин (включая строительство железных дорог, городов и заводов, откры­тие университетов и театров), оцениваются с позиций националистической историографии как проявление эксплуатации и русификации, а положитель­ные изменения в жизни нерусских народов – как происходившие вопреки «имперскому центру» и его политике. В сознании бывших советских наро­дов формируется «образ России как зловещей империи, которая веками уни­чтожала, подавляла и эксплуатировала их предков» [Там же, с. 61‒62]. По­добные случаи можно рассматривать как предпринимаемые и одобряемые на государственном уровне попытки повысить психологический потенциал общества в целом, понижая при этом психологический потенциал его части (различаемой, как правило, по этническому признаку). Но можно ли утвер­ждать, что таким образом обеспечивается информационно-психологическая безопасность представителей «титульной нации»? Ответ на этот вопрос дол­жен быть отрицательным, поскольку одним из важнейших условий информа­ционно-психологической безопасности является надежная информационно-ориентировочная основа поведения, требующая адекватного «само-образа» субъекта и адекватной модели мира с надежной фактологической основой принятия решений.

Для современного российского общества характерно чрезвычайное разно­образие в способах описания национального прошлого, оценки исторических событий и конструирования образа «Мы». Отражение такого разнообразия в учебной литературе создает специфические трудности в усвоении школьни­ками исторических знаний и формировании исторического сознания новых поколений. В современных российских дискуссиях немаловажное место зани­мает проблема фальсификации истории. При этом фальсификация трактуется в широком смысле слова, охватывающем не только подделку, уничтожение или сокрытие документов, но также тенденциозный отбор и толкование фак­тов, позволяющее изобразить отсутствующие в реальности связи между фак­тами. Однако тенденциозный отбор и истолкование, в отличие от уничтожения и подделки, обычно подается как реализация права автора на собственную точку зрения. К тому же автор исторического повествования имеет возмож­ность применять или не применять современные моральные нормы, оценивая события, происходившие в иные эпохи и в обществах с иной моралью.

Сложность ситуации осознают и учителя-практики, и ученые, работающие в области педагогики. Показательно в этом отношении название статьи О.Ю. Стреловой – «История в школе остается полем битвы за прошлое